Свобода без корсета - Людмила Вовченко

привезённого с фабрики. На отдельной доске были приколоты чертежи станков, расчёты плотности переплетения и заметки о красителях. Это была не светская комната. Это было место, где думали руками. Александр подошёл к столу с тканями, взял тёмно-серый образец и провёл большим пальцем поперёк нитей. Слишком жёстко. Он отложил. Взял другой — мягче, ровнее, с хорошим падением. Его взгляд остановился на угле, под которым ткань легла на ладонь. И сразу, совершенно неуместно, он вспомнил тонкие пальцы Маргариты Лакруа, державшие карандаш над новым лекалом. Не белые изнеженные пальцы праздной дамы. Не мягкие руки женщины, которая умеет только надевать перчатки и принимать букеты. Рабочие руки. Узкие, сильные, с маленькими следами иглы, с едва заметной сухостью кожи у ногтей, с уверенным движением человека, привыкшего не просто указывать, а делать. Это его удивило первым. Нет. Не первым. Первым было её лицо, когда она увидела его у экипажа. Александр привык к женским взглядам. Восхищение, интерес, расчёт, кокетство, осторожное приглашение, слишком быстрый восторг, попытка казаться равнодушной — всё это он видел столько раз, что мог различать оттенки почти безошибочно. Маргарита Лакруа сначала посмотрела на него как женщина. Открыто. Резко. Всего на одно мгновение. В её серо-зелёных глазах промелькнуло живое, почти неприкрытое восхищение, такое быстрое и честное, что он сам едва не улыбнулся. А потом из экипажа вышла мать. И лицо мадемуазель Лакруа изменилось. Не испугалось. Не стало подобострастным. Не приготовилось понравиться. Оно скривилось. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Александр заметил. И впервые за много недель испытал настоящее веселье. Он видел, как на людей действовала Изабель де Бомон. Обычно женщины начинали говорить мягче, мужчины — осторожнее, слуги — двигаться быстрее, а светские дамы — поправлять осанку так, словно мать одним взглядом могла обнаружить дефект в их родословной. Маргарита Лакруа посмотрела на неё как на неприятное дополнение к хорошему заказу. Это было… Освежающе. А потом она заговорила. И неожиданность перестала быть забавной. Она стала интересной. Александр налил себе немного коньяка, но пить не стал. Поставил бокал на стол и подошёл к камину. В пламени треснула тонкая ветка. Огонь на миг вспыхнул ярче, высветив на стене старую гравюру фабрики де Бомонов: длинный корпус с высокими окнами, трубы, двор, телеги с рулонами ткани, рабочие у ворот. Он вырос среди этого. Не буквально, конечно. Детство его прошло в доме, где были гувернёры, уроки, верховая езда, семейные обеды и мать, способная одним взглядом заставить учителя латыни забыть собственное имя. Но настоящую жизнь он понял не в гостиной. На фабрике. Сначала отец водил его туда мальчиком. Александр помнил огромные залы, где воздух дрожал от грохота станков, белую пыль хлопка на рукавах рабочих, влажное тепло красильни, запах масла, шерсти, пара, дерева. Помнил руки отца — большие, спокойные, всегда чуть шершавые, хотя Арман де Бомон уже давно мог не прикасаться ни к одному станку. — Никогда не руководи тем, чего не понимаешь, — сказал отец, когда Александру было четырнадцать. — И никогда не думай, что человек у станка глупее тебя только потому, что ты стоишь в чистой рубашке. Позже был Гарвард. Америка. Фабрики, где всё было быстрее, грубее, громче. Мужчины, которые ругались без изящества, но считали хорошо. Инженеры, способные за ужином нарисовать на салфетке решение проблемы, над которой французский совет директоров спорил бы три месяца. Рабочие цеха, где Александр впервые сбил костяшки в кровь, пытаясь доказать самому себе, что не является бесполезным наследником с красивой фамилией. Он не любил рассказывать об этом в обществе. Светские дамы восхищённо округляли глаза, когда слышали «Гарвард», и теряли интерес, когда разговор переходил к влажности хлопкового волокна. Маргарита Лакруа не потеряла бы. Эта мысль появилась тихо, но уверенно. Он нахмурился. Два дня назад он видел о ней совершенно другое. Мадемуазель Лакруа не была ему незнакома. Не близко, конечно. Париж был большим городом только для бедняков и туристов. В определённых кругах все рано или поздно видели всех. Особенно если женщина была молода, хороша собой, владела ателье с приличной тётиной репутацией и появлялась на благотворительных вечерах в платьях, которые умела носить чуть лучше, чем позволял её скромный статус. Прежняя Маргарита Лакруа была красивой. Это он помнил. Тонкая талия, тёмные волосы, большие серо-зелёные глаза, умение улыбаться так, будто она одновременно благодарна за внимание и надеется получить больше. Не вульгарно. Нет. Скорее по-девичьи мечтательно, почти трогательно. Она была талантлива, но мягка. Слишком часто оглядывалась на чужое мнение. Слишком легко уступала. Слишком заметно надеялась, что богатый заказ, удачное знакомство или благосклонный мужчина помогут ей подняться выше. Он не презирал её. Презрение требовало больше интереса. Она просто казалась ему понятной. А понятные люди редко задерживались в памяти. Он видел её однажды на вечере у мадам Ривьер. Она стояла у окна в голубом платье собственного пошива, красивом, но чуть перегруженном кружевом. Рядом какой-то виконт рассказывал ей скучную историю, а она смеялась слишком старательно. Потом мимо прошёл Жюль Лакруа — кузен, если Александр не ошибался, — и она мгновенно напряглась. Едва заметно. Так напрягаются люди, привыкшие ждать неприятностей от одного конкретного голоса. Тогда Александр это отметил и забыл. Сегодня перед ним стояла другая женщина. Тело — то же. Глаза — те же. Но внутри словно заменили нить. Прежняя Маргарита была тонким шёлком, который можно смять неосторожным движением. Новая — стальной проволокой, обтянутой бархатом. Она не заискивала перед матерью. Не пыталась понравиться ему. Не смущалась, когда спорила. Не торговала красотой. Не просила одобрения. И что страннее всего — она думала. Быстро. Точно. С профессиональной злостью. Когда мать спросила её о платье для Адель, мадемуазель Лакруа не начала говорить о кружеве, цветах или модных линиях. Она спросила: какое впечатление должна произвести девушка. Это был вопрос не портнихи. Это был вопрос стратега. Александр взял бокал, сделал маленький глоток и поморщился не от вкуса, а от собственных мыслей. Его раздражало любопытство. Особенно к женщине. Любопытство часто было первым шагом к глупости. А он уже однажды позволил себе роскошь поверить красивому лицу. В дверь тихо постучали. — Войдите. Дверь открылась, и в кабинет вошла Изабель де Бомон. Мать никогда не входила неуверенно. Даже в комнату сына. Особенно в комнату сына. На ней уже было вечернее платье из тёмного шёлка, почти чёрного, с мягким блеском у складок. Украшений минимум: серьги с чёрным жемчугом, тонкий браслет, кольцо. Серебристые нити в тёмных волосах были уложены так искусно, что