Свобода без корсета - Людмила Вовченко

разобрала ткани по плотности. Элоиза принесла коробки с кружевом и рассортировала их так, будто готовила не отделку, а дипломатическую миссию. Жанна бегала между комнатами с таким серьёзным видом, что дважды прошла мимо одной и той же коробки, которую сама же искала. Маргарита сидела у большого стола в мастерской. На ней всё ещё было приличное платье, тугая талия, высоко поднятые волосы и шляпа, которую давно сняли, но шпильки, казалось, до сих пор помнили её форму. За окном день становился золотистым. Весенний свет ложился на ткани длинными полосами: тёплый кремовый, пепельный голубой, бледная сирень, глубокий синий. В воздухе висела пыльца мела и тонкий запах нагретого утюга. Она рисовала. Не эскиз платья. Систему. Нижний слой. Сорочка без лишних сборок. Панталоны с меньшим объёмом, мягким краем, удобной посадкой. Полукорсет — осторожно, почти робко, потому что нельзя было одним рывком выбросить привычную конструкцию из жизни женщин. Не здесь. Не сразу. Поддержка вместо пытки. Форма вместо клетки. Она рисовала и думала о Адель де Бомон. Девушке, которую ещё не видела. О Изабель, которая принесла заказ как вызов. Об Александре, который заметил угол кроя. О Жюле, который наверняка не исчезнет просто так. О том, что два дня назад она руководила современным модным домом, а теперь сидит в маленьком парижском ателье, пытаясь убедить эпоху хотя бы немного расслабить шнуровку. Она вдруг усмехнулась. — Что? — спросила Камилла. — Представила, что сказала бы моя подруга, если бы увидела меня сейчас. — Какая подруга? Маргарита замерла. Клэр. Имя больно кольнуло под рёбра. Она слишком редко позволяла себе думать о ней. Потому что стоило вспомнить рыжие волосы, насмешливые глаза, горячий шоколад в ночном бистро — и весь этот новый мир становился не приключением, не задачей, а потерей. — Одна очень язвительная женщина, — сказала Маргарита наконец. — Она бы сказала, что я умудрилась попасть в историю и первым делом устроила совещание по панталонам. Жанна серьёзно подумала. — А это плохо? Маргарита посмотрела на неё. Потом рассмеялась. — Нет, Жанна. Это как раз очень в моём духе. К вечеру образец был готов не полностью, но достаточно, чтобы понять направление. Луиза принесла лампы. Мягкий жёлтый свет заполнил мастерскую, сделал ткани теплее, лица женщин — усталыми и живыми. За окнами уже синел вечер. Улица шумела глуше. Экипажи проезжали реже. Где-то внизу пел мужчина — негромко, хрипловато, выводя простую мелодию, которая растворялась в запахе дыма и влажного камня. Маргарита поднялась из-за стола. Спина болела. Талия протестовала. Ноги устали. Но в руках она держала первый черновой образец новой конструкции. Пока некрасивый. Сметанный. С неровными отметками. Не для клиента. Для идеи. Камилла подошла ближе. — Думаешь, получится? Маргарита посмотрела на батист в своих руках. Ткань была почти невесомой. Смешно. Иногда революция начинается не с крика, не с площади, не с оружия. А с того, что женщина берёт в руки кусок мягкой белой ткани и говорит: «Хватит». — Получится, — сказала Маргарита. — Ты уверена? Она подняла глаза. — Нет. Но я очень упрямая. Камилла устало улыбнулась. — Это я заметила. — Завтра будет тяжёлый день. — Из-за Адель? — Из-за Изабель. — А её сын? Маргарита слишком быстро посмотрела на неё. Камилла сразу всё поняла. И, к несчастью, улыбнулась шире. — Что? — Ничего. — Камилла. — Я молчу. — У тебя лицо женщины, которая не молчит внутренне. — Я просто думаю. — Прекрати. — О чём? — О том, о чём ты думаешь. Камилла невинно подняла брови. — Я думаю о заказе. — Врёшь плохо. — Учусь у тебя. Маргарита посмотрела на неё строго. Камилла не выдержала и рассмеялась. — Он красивый. — Это уже сказала Жанна. — Жанна сказала как девочка. Я говорю как женщина, которая видела, как ты на него посмотрела. — Я смотрела профессионально. — На его плечи? — У него хорошо сидит костюм. — Конечно. — Это важное наблюдение для портнихи. — Безусловно. — Камилла. — Марго. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом обе рассмеялись. Смех снял напряжение лучше любого отдыха. Но когда Камилла ушла отдавать распоряжения по ужину, Маргарита осталась у стола одна. Она взяла визитную карточку Изабель. Потом образец батиста. Потом посмотрела на свои руки. И вдруг поняла, что завтра начнётся не просто работа над платьем. Завтра начнётся проверка. Изабель будет проверять её ум. Александр — её руки. Адель — её способность увидеть человека. Париж — её право ошибаться. И где-то за всем этим уже шевелилась первая тонкая нить будущей войны за женское дыхание. Маргарита погасила одну лампу. Комната стала мягче, глубже. В полумраке белые лекала на столе походили на карты неизвестной страны. Она провела пальцем по первой линии нового кроя. — Ну что, — сказала она тихо. — Посмотрим, кто кого. За окном Париж шумел, не подозревая, что в маленьком ателье на окраине сегодня начали перекраивать не бельё. А правила.

Глава 5.

Глава 5

Чёрная нить Александр де Бомон не любил неожиданностей. Не потому, что боялся их. Он просто слишком хорошо знал цену тому, что люди называли случайностью. На фабрике случайность означала испорченную партию ткани, сломанную руку рабочего, сорванный срок, пожар в сушильном помещении или письмо от поставщика, написанное таким вежливым тоном, что сразу становилось понятно: кто-то пытается скрыть катастрофу. В светском обществе случайность обычно пахла духами, фальшивой улыбкой и чужим расчётом. А в женщинах… Он медленно снял перчатки и положил их на край письменного стола. В женщинах случайностей почти не бывало. Особенно в красивых. Кабинет Александра находился на втором этаже городского особняка де Бомонов, окнами в сад. Дом стоял в спокойной богатой части Парижа, где улицы по вечерам звучали мягче, экипажи были тише, а прохожие носили такие лица, словно бедность, спешка и дурные новости существовали где-то в другом округе. За окном сгущались сумерки. В саду чернели голые ветви платанов, между ними мерцали фонари. Весенний воздух был влажным, прохладным, пах землёй, мокрой корой и первыми почками. По стеклу едва слышно ударяли редкие капли дождя. В кабинете было тепло. Камин горел низким ровным пламенем. В воздухе смешивались запахи кожи, полированного дерева, табака, бумаги, чернил и шерстяных образцов, сложенных на длинном столе у стены. Там лежали рулоны и отрезы: тонкая шерсть, хлопок, батист, шёлк, несколько новых образцов смесового полотна,