Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

— Всё. Всё. Вы сделали. Теперь идём, пока кто-нибудь не решил, что вам ещё надо роды принимать, кости вправлять и княжество спасать.

— С костями я не очень.

— Госпожа!

Мы почти дошли до дальнего терема, когда за спиной раздался голос Ждана.

— Княгиня.

Я обернулась.

Он стоял у края двора. Рядом с ним — кривоногий широкоплечий мужчина с перекошенным лицом и тяжёлым взглядом. Один глаз чуть уже другого. Рука лежала на рукояти ножа так привычно, будто выросла вместе с ним.

Твердята Кривой.

Я не знала его имени.

Но поняла, что это он, ещё до того, как Любомир тихо сказал рядом:

— Вот теперь плохо.

Ждан смотрел на меня с холодной улыбкой.

— Сегодня вы спасали дружинника. Завтра, может, станете лечить весь дом.

— Если понадобится.

Кривой мужчина усмехнулся.

— Баба с чистой тряпкой. Чудо какое.

Ждан не сводил с меня глаз.

— Чудеса, Твердята, опасны. Особенно когда князь начинает на них смотреть.

Твердята повернулся к нему и сказал достаточно тихо, чтобы слышали не все.

Но я услышала.

— Если князь начнёт слушать бабу, дом рухнет быстрее, чем мы ждали.

Малуша побелела.

Любомир перестал улыбаться.

А я впервые за всё утро почувствовала не усталость.

Холод.

Не от снега.

От того, что человек иногда выдаёт правду не в крике, а в уверенности, что женщина рядом всё равно ничего не сможет сделать.

Я запомнила его лицо.

Перекошенный глаз. Тяжёлую руку. Спокойную жестокость в голосе.

Твердята Кривой.

Ещё одно имя в доме, где имена были опаснее ножей.

Глава 14 Четыре пустых места

После раны Микулы мои руки ещё долго пахли кровью.

Я мыла их снегом, горячей водой, золой, но запах всё равно будто остался под ногтями. В моём мире это было привычно. Рабочий запах. Неприятный, но понятный. Здесь же он стал чем-то другим.

Напоминанием.

Сегодня я впервые была полезна не только себе.

И это оказалось опаснее, чем бесполезность.

— Вы теперь совсем не усидите, — мрачно сказала Малуша, когда мы вернулись в дальний терем.

— Почему?

— Потому что вас один раз послушали.

— Добрыня послушал не меня, а здравый смысл.

— У нас это почти одно и то же чудо.

Я устало опустилась на лавку. Тело ломило так, будто рану зашивали не Микуле, а мне. Голова гудела. На рукаве остались бурые пятна, которые уже не вывести без долгого замачивания.

Малуша смотрела на них с ужасом.

— Княгиня Яромира увидит — скажет, что вы испортили платье.

— Мужчина чуть не умер, Малуша.

— Я понимаю. Но платье всё равно испорчено.

В этом был весь терем. Смерть могла подождать, если испорчена дорогая ткань.

В дверь постучали.

Не караульный. Слишком коротко и сухо.

Малуша побледнела.

— Всеслава.

Я даже не удивилась.

Старшая ключница вошла с маленьким свёртком в руках. Оглядела меня, лавку, рукав, таз с мутной водой. Лицо её не изменилось, но взгляд задержался на пятнах крови.

— Воевода просил чистого полотна для раненого.

— У вас?

— У княжьего дома. А я ведаю тем, что в нём заперто.

Она положила свёрток на стол.

— Княгиня Яромира велела дать старое полотно. Не лучшее. То, что не жалко резать.

— И вы пришли сообщить мне об этом лично?

Всеслава посмотрела на Малушу.

— Девка пойдёт со мной в кладовую. Возьмёт, что скажу.

Малуша кивнула так быстро, будто это было спасение. Но я поднялась.

— Я тоже пойду.

— Нет.

— Я знаю, какая ткань нужна для перевязки.

— Ткань должна быть чистой.

— Не всякая белая ткань чистая.

Всеслава молчала.

Я выдержала её взгляд.

— Если Микула умрёт от грязной повязки, Ждан первым скажет, что виновата я.

На этот раз она не спорила сразу.

Ключи на её поясе тихо звякнули.

— Пойдёте молча.

— Это сложно, но я попробую.

Малуша прошептала:

— Госпожа…

— Вот видишь, уже начала.

Кладовая находилась в нижнем переходе главного терема. Туда не вели гостей, не заглядывали дружинники, не бегали дети. Там пахло сухим льном, воском, старыми травами и запертым временем.

Всеслава открывала двери одну за другой. Большие ключи, малые ключи, ключи с кривыми бородками. Каждый замок отзывался по-своему. Я вдруг подумала, что она, наверное, могла узнать дверь на слух.

— Ключи любят тишину, — сказала она, не оборачиваясь.

— А люди?

— Люди любят, чтобы им казалось, будто они что-то решают.

Мы вошли в длинную низкую комнату. По стенам стояли сундуки. На полках лежали рулоны ткани, меха, мешочки с травами, коробки, прялки, связки поясов. Всё было разложено тщательно, почти сурово.

Всеслава поставила свечу на стол.

— Малуша, вон тот сундук. Полотно сверху. Бери только верхнее.

Девушка кивнула и бросилась выполнять.

Я же смотрела на стену.

Там было четыре пустых места.

Не таких, как в горнице Яромиры, где снятые платы оставили светлые прямоугольники. Здесь пустоты были меньше. На деревянной перекладине висели несколько женских узлов: тканевые мешочки, свёртки, перевязанные тесёмками. И между ними — четыре промежутка, слишком ровные, чтобы быть случайными.

— Здесь тоже что-то висело.

Всеслава закрыла сундук, который только что открыла.

— В кладовых всегда что-то висит.

— Четыре места.

— Княгиня, вы пришли за полотном.

— А нашла пустоту. Она у вас плохо спрятана.

Малуша застыла у сундука с рулоном в руках.

Всеслава подошла ко мне ближе.

— Не всякая пустота просит, чтобы её заполнили.

— Иногда просит.

— Иногда убивает того, кто услышал.

Я уже устала от этого. От предупреждений, которые всегда звучали так, будто меня хотят спасти и напугать одновременно.

— Вы знали их всех? — спросила я тихо.

Всеслава не ответила.

Я показала на пустые места.

— Добраву. Рогнеду. Ладу. Огнеславу.

Малуша ахнула, но не перебила.

Лицо Всеславы осталось спокойным. Только пальцы чуть сжались на связке ключей.

— Имена тяжёлые, если носить все сразу.

— А если бросить — кто-то другой поднимет ложь.

Она долго смотрела на меня.

Потом резко отвернулась, подошла к дальнему сундуку и открыла его маленьким медным ключом.

— Трогать будешь только то, что дам.

Я не сразу поняла.

— Вы покажете?

— Я дам полотно для раненого. И, может быть, найду старую ветошь.

Она вынула из сундука сложенный плат.

Ткань была светлая, тонкая, с вышивкой по краю. Не ветошь. Хорошая