Запретный берег - Виола Волконская

притянул меня к себе, и я положила голову ему на плечо, вдыхая знакомый запах своего мужчины. За окном уменьшались итальянские пейзажи, постепенно растворяясь под облаками. И я знала: что бы ни ждало нас в Сочи, мы справимся. Потому что теперь мы были не просто Михаил и Александрина. Мы были мы. И этого было достаточно для любого начала.

Глава 9

Дом встретил нас тишиной и уютом. Я только сейчас поняла, как устала от всех путешествий и чувств. Но теперь эта тишина не давила пустотой, как тогда, когда я уходила отсюда с разбитым сердцем. Теперь она была наполнена ожиданием. Ожиданием того, что мы наконец-то заполним её собой.

Миша закрыл дверь за нами, и щелчок замка прозвучал как точка в прошлом. Он не стал включать верхний свет. Лишь настольная лампа в гостиной разлила тёплый, янтарный круг, выхватив из полумрака диван, книжные полки и камин, в котором уже лежали подготовленные дрова. Всё было точно так же, как в моих воспоминаниях, и одновременно совершенно иначе. Потому что теперь здесь были мы.

— Добро пожаловать домой, — тихо сказал он, и эти слова, теплом разлились в моей груди.

Его руки легли на мои плечи, словно подтверждая: ты здесь, ты настоящая, ты моя. Я повернулась к нему, глядя в глаза, которые в полумраке казались ещё глубже. В них больше не было ни сомнений, ни страха. Только спокойная, уверенная нежность и жар, который тлел под поверхностью, готовый вспыхнуть от любого прикосновения.

Ужин был простым и идеальным. Миша приготовил пасту с креветками и открыл бутылку домашнего вина. Он настоял на том, что сделает все сам, я только разобрала вещи. Мы ели за небольшим столом у окна, за которым шумели птицы, и этот звук был лучшим аккомпанементом для нашего молчания. Не того напряжённого, полного недосказанности молчания прошлых дней, а уютного, насыщенного пониманием. Мы говорили мало, но каждое слово ложилось точно в цель. О дороге, о Венеции, о планах на завтра — и за этими простыми фразами стояло всё то, что мы пережили, прочувствовали, приняли.

Когда ужин закончился, Миша не стал убирать со стола. Он просто встал, протянул мне руку и повёл к дивину у камина. Мы сели рядом, и он притянул меня к себе, обняв так, что моя голова легла ему на плечо, а его рука оказалась на моей талии. Тепло его тела, запах кожи, мерное биение сердца под моим ухом — всё это складывалось в ощущение абсолютной безопасности и принадлежности.

Мы наблюдали как птицы прыгали с ветки на ветку и молчание между нами снова стало разговором. Его пальцы медленно, почти невесомо, скользили по моей руке, рисуя невидимые узоры на коже. Каждое касание было вопросом и ответом одновременно. Ты здесь? Да. Ты чувствуешь? Да. Ты хочешь? Боже, да.

Я подняла голову, и наши взгляды встретились в отблесках пламени. В его глазах больше не было сдержанности. Только чистое, незамутнённое желание, смешанное с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Он наклонился, и его губы коснулись моих — сначала легко, пробуя, спрашивая разрешения. И когда я ответила, углубляя поцелуй, вкладывая в него всю свою благодарность, всю свою страсть, всю свою любовь, он застонал тихо, притягивая меня ближе, словно боялся, что я могу исчезнуть.

Но я не исчезала. Я была здесь. Полностью. Безоговорочно.

Страсть накрыла нас не бурей, а приливом — мощным, неотвратимым, естественным. В ней не было ни спешки, ни тревоги. Только глубокое, осознанное слияние двух людей, которые знали цену каждому мгновению близости. Его руки были везде и нигде одновременно: они изучали, ласкали, запоминали, и каждое прикосновение было признанием. Моё тело отвечало ему языком, который мы оба выучили в Венеции, — языком доверия, принятия, взаимности.

Когда одежда осталась на полу, а мы оказались на широком диване перед, время перестало существовать. Были только ощущения: жар его кожи, вкус его губ, сила его рук и та невероятная, исцеляющая близость, которая была возможна лишь потому, что мы прошли через всё, чтобы оказаться здесь. В этом доме. В этом свете. В этом моменте.

Миша ласкал меня нежно, не спеша. Его губы обжигали кожу, язык рисовал узоры задерживаюсь в самых чувствительных местах. Словно ласковый скульптор, он гладил и мял мои мышцы, а после целуя. Не думала, что такая медленная близость может растворять на молекулы. Он двигался во мне медленно, растягивая экстаз, словно густой мёд. Я была готова расплакаться от переполнявших меня эмоций, когда он немного ускорился и уносил моё сознание всё выше. Оргазм накрыл мягкой, но мощной волной. Мои ноги слегка дрожали и я не сразу пришла в себя.

— Миша... - прошептала я, переводя дыхание. — Это было...

— Да, крошка, — прошептал он в ответ, смакуя мои распухшие губы.

Потом, когда наши дыхания выровнялись, он притянул меня к себе, укрыл пледом и прижал к груди. Я лежала, слушая стук его сердца, и чувствовала, как внутри меня разливается тихое, тёплое счастье. Не эйфория, не страсть, а именно счастье. Устойчивое, настоящее, наше.

Он поцеловал меня в макушку, и его шёпот коснулся волос:

— Ты дома, Александрина.

И я знала, что он прав. Не потому что я находилась в его доме. А потому что мой дом теперь был там, где он. Где его руки, его голос, его сердце. Где наша общая тишина, наш общий свет, наша общая жизнь.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах, и позволила себе просто быть. Быть любимой. Быть принятой. Быть дома.

— Мой дом теперь там, где ты, — прошептала я, и Миша сжал меня в своих объятиях сильнее.

* * *

Утро началось не с романтики, а с географического квеста.

— Ты точно уверен, что нам сюда? — спросила я, глядя на тропинку, которая больше напоминала русло высохшего ручья, чем туристический маршрут.

— Абсолютно. Водопады Змейка уже скоро появятся. Крутой спуск дороги мы уже преодолели, дальше прямая, а потом снова в гору, вдоль реки дорога продолжается дальше. Потом вернёмся обратно и уже поедем на озеро Три Ключа. Доверься мне.

Через пять минут мы вышли к водопадам Змейка. Они оказались даже лучше, чем на фотографиях: каскады воды смотрелись как локоны девушки, изумрудные заводи, шум и прохлада. Миша атаковал меня фотоаппаратом: он ловил ракурсы, просил сесть на камень у воды, поправлял мне волосы, когда ветер их растрепал. В каждом его жесте была та самая нежность, которая стала для меня роднее любых слов.