Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой - Ирина Чеботарь

Уж не знаю, откуда, но в руках у Пенелопы Витальевны оказались два пряника, которые тут же перекочевали в Ванины ладошки.

- Эм… Я бы не хотела, чтобы он ел много сладкого. – Не понимаю, зачем я это сказала. Мой Ваня ежедневно буквально объедался сладостями, поглощал их в огромном количестве. Это мало меня беспокоило и никак не вредило моему сыну. Но почему-то именно сейчас я сильно озаботилась здоровьем ребёнка.

- Конечно. Конечно. – Добродушно улыбнулась Пенелопа Витальевна, предлагая Ване шоколадку.

Я махнула рукой и огляделась. Неожиданно меня посетило ощущение, что чего-то не хватает, но глаза разбегались, и я не могла отдать себе отчёт, чего именно. Тот же стол в единственном экземпляре. Полок значительно больше, чем в отделе искусств, цветов наоборот поменьше и те куцые. На стенах бездна надписей, типа «Ученье свет, а неученье тьма», «Книга – самый надёжный проводник в страну знаний» и прочее. Тут я нисколько не удивилась. Достаточно было вспомнить мою домашнюю библиотеку. Патриция Витальевна не редко сокрушалась, что стен мало и свободного места вовсе не осталось, а у неё ещё столько интересных цитат в столе прохлаждается.

- Алевтина, а как тебе «В хорошей книге больше истин, чем хотел вложить в нее автор»?

- Прекрасно. – Вмиг скисшим голосом сообщила Алевтина. Но тут же с энтузиазмом добавила, – жаль, места больше нет.

- Эбнер-Эшенбах сказала. Какая оригинальная мысль. Да? – Директриса впились в меня требовательным взглядом.

- Конечно. – Я не кривила душёй. Точно подмеченный факт. Писательница знала, о чём говорит. Мои глаза сосредоточенно блуждали по стенам. Там действительно всё было забито до такой степени, что уже не имело значения, какие именно аксиомы сообщались нам в табличках, они неизбежно терялись в хаосе себе подобных. Когда драгоценных камней слишком много, они автоматически утрачивают свою ценность.

- Для хорошего слова место всегда найдётся. – Следуя моему примеру, Пенелопа Витальевна включилась в изучение стен.

- А может, в коридоре повесим? Или в комплектовании? – Алевтина ещё надеялась, спасти свой отдел от обрушения. Несметное количество цитат, красиво вписанных в пространство массивных деревянных табличек, покрытых лаком, наверняка являлось для одетых в панели стен чудовищной нагрузкой. По крайней мере, так казалось со стороны.

- Для коридора у меня есть парочка словес. – Отмахнулась Пенелопа Витальевна. – А в комплектовании не должно быть ничего лишнего. То, что здесь звучит настоящим сокровищем, в другом месте поблекнет и, возможно, даже изменит смысл. Да ты как не рада?

- Рада. Рада. – Под пристальным взглядом директрисы Алевтина опустила зелёные с крапинками карего глаза.

Я, имеющая огромный опыт общения с близняшкой моей новой директрисы, придала лицу оттенок иноческой святости. Это на какое-то время обезоруживало мою прежнюю начальницу. В данном случае тоже сыграло роль – меня не стали ни о чём спрашивать.

- А вон, гляньте, под самым потолком целый кусок не занят. Как раз то, что нам нужно. – Пенелопа Витальевна ринулась в названном направлении.

- Ты не печалься, - прошептала я, - цитата замечательная. Прелесть. И главное, женщина сказала.

- А кто увидит эту прелесть? Кому она здесь нужна? – Грустно посетовала Алевтина. А я посмотрела на часы.

Ого! Уже десять. А я не встретила ни одного читателя.

- Ванечка, ты кушать ещё не хочешь?

Мой сын во время нашего разговора обходил взрослый отдел по кругу и как раз вернулся.

- Нет. – Он повертел перед моим носом всё ещё запакованной плиткой шоколада. -Мама, а здесь нет ящичков в которых ты любишь рыться.

Тут я поняла, чего не хватает, – каталожных ящиков.

В научном отделе, что дальше по коридору, мы встретили Олю с уже знакомым инструментом-мутантом в руках. Меня поразил небесно-голубой взгляд, направленный на нас сквозь стёкла очков. Никогда не видела таких глаз, всё в них – и глубина, и проницательность, и безграничная мудрость.

Я даже оробела.

Себя-то я считаю умной, но, к сожалению, совершенно не способна убедить в этом окружающих. Уж по моему виду и не скажешь, что я вообще думать умею. Меня из-за неистребимой рассеянности, безвылазно обитающей на лице, ещё в школе вызывали к доске раза в два чаще прочих учеников. Оля же гляделась, как само внимание, этакая курносая мисс сосредоточенность. Ей очень шла причёска с забранными кверху волосами, скрученными в диковинную загогулину. При виде нас сложенные бантиком губы разомкнулись, и выпалили приветствие:

- Здравствуйте. – Оля выскочила из-за стола, из-под распахнутого халата выглянули чёрная юбка строгого покроя и фиолетовая льняная блузка, а-ля закат XIX-го века, явное подражание директорскому стилю – ворот под горло, скромные оборочки на груди и едва различимые рюши на рукавах. Её рост – на два пальца выше меня, я восприняла с удовлетворением. Буду тут не единственной лилипуткой.

Оля склонилась над Ванечкой, коснулась его чёрных, как смоль волос. Он принял её благосклонность как нечто само собой разумеющееся. Мне очень не понравилась самодовольная улыбочка моего сына.

Ой, разбалуют они его.

- Как тебе наша библиотека? – Глубокомысленный взор, пронзая стёкла очков, устремился на меня.

- Нравится. – Ответила я смущённо и без особого энтузиазма.

- А иначе и быть не может! – Пенелопа Витальевна бурно отреагировала на моё скромное признание, и вновь полилась речь о её грандиозных планах, касающихся внешнего и внутреннего убранства библиотеки.

Помня, что слушать вовсе не обязательно, я, как и в отделе искусств, придала лицу соответствующее выражение.

Наверное, некоторым моё поведение покажется бестактным, я не виню вас за это. Просто вам ещё не приходилось сталкиваться с личностью, хоть на половину схожую с моей начальницей. В противном случае, вы бы меня поняли.

Дома я не раз оказывалась втянутой в конфликт лишь потому, что слишком серьёзно относилась к идеям Патриции Витальевны. Стоило мне сделать какое-нибудь замечание по самому незначительному поводу, и директриса воспринимала его, как личное оскорбление. Я на какое-то время становилась персоной нон грата, для которой появление в директорском кабинете было чревато, если не последствиями, которые нельзя отнести в разряд приятных, то уж точно нескончаемыми придирками и упрёками. Примирение, которое тоже являлось закономерной неизбежностью походило на ритуал, при котором Патриция Витальевна самозабвенно тискала прощаемого, чмокала в щёку и обзывала «блудным сыном», вернувшимся в лоно родительского дома. Всё изменилось, когда я научилась не слышать. Не всегда это получалось, но даже так, жизнь