Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

Кира встала, подошла к матери и обняла её за плечи. Людмила сначала сидела неподвижно, потом прижалась щекой к её руке и заплакала, стараясь сдержать звук. Дочь не просила успокоиться. Она только чуть передвинула второй стул и села рядом, чтобы матери не приходилось тянуться к ней. За стеной у соседей работал телевизор, в коридоре коротко гудел холодильник, и среди этих обычных звуков Людмиле было особенно стыдно за своё бессилие: день закончился, люди ужинали, а она никак не могла перестать слышать голос подруги.

— Я после Генкиных слов так не плакала, — сказала она наконец, вытирая лицо. Кира подвинула воду, и Людмила сделала несколько глотков. — Он меня бросил, хотел от меня избавиться, я хоть понимала, откуда всё это. А она стояла и видела, что со мной делает. Я прямо у неё спросила, когда мы говорили, дала ей возможность поправиться. Она всё равно повторила.

Кира ответила, что мать не обязана сегодня решать, что будет дальше с этой дружбой. Людмила подняла на неё глаза, будто услышала разрешение отложить ещё одну непосильную работу. Она боялась двух вещей сразу: если простит, то позволит обращаться с собой как угодно; если оборвёт всё, то потеряет человека, с которым прожила почти всю взрослую жизнь. Дочь не стала выбирать за неё. Попросила только не звонить Зое сейчас, пока мать так расстроена, и Людмила согласилась, потому что не представляла, какие слова смогла бы произнести в трубку.

Некоторое время они сидели молча, потом Кира спросила, куда поставить принесённые горшки. Людмила показала на подоконник, но там не хватало места, и пришлось снять блюдца с отростками, передвинуть банку с водой, вытереть натёкшие следы. Кира нашла пакет с землёй в кладовке, расстелила на столе старую бумагу. Мать хотела отложить пересадку, затем сама достала ложку, которой собиралась насыпать землю. Работать руками было легче, чем снова пытаться договорить всё, что произошло в кабинете.

Один отросток выпустил длинные белые корешки, перепутавшиеся на дне стакана. Людмила придерживала его, пока Кира понемногу подсыпала землю, и несколько раз попросила не прижимать слишком сильно. Дочь улыбнулась и передала ложку ей. Они испачкали край стола, нашли под раковиной тряпку, поспорили, сколько воды нужно в первый раз. Людмила вдруг заметила, что уже несколько минут не мысленно отвечает Зое при торговцах, а смотрит на живые корни, которые боится сломать неловким движением.

После пересадки Кира убрала землю и снова поставила чайник. Людмила доела остывшую запеканку, уже различая вкус, и рассказала про женщину, которая продала почти всё вязаное. Сначала ей было неловко говорить об удаче после слёз, словно она предавала собственную обиду, но дочь стала расспрашивать, что именно продавали и придут ли ещё. Людмила объяснила про четыре места, про заказчиц Нади, про первый пробный вечер. Кира слушала с таким вниманием, что постепенно рассказ перестал звучать как попытка убедить себя, будто день был не совсем плохим.

О Зое всё равно вспомнили снова, когда Людмила потянулась к телефону показать фотографию двора. В списке сообщений появилось её имя. Подруга спрашивала, дома ли она, и писала, что хочет приехать поговорить. Людмила долго смотрела на две короткие строчки, пока Кира не спросила, что случилось. Мать прочитала сообщение вслух, положила телефон на стол и почувствовала, как только что высохшее лицо опять стало горячим.

— Ты хочешь её видеть? — спросила Кира. Она собрала пустые чашки, но осталась возле стола, не унося их к раковине. — Если сегодня не можешь, так и напиши. Не нужно принимать её только потому, что она собралась приехать.

Людмила не знала, хочет ли видеть подругу, но понимала, что не уснёт, если оставит вопрос до утра. Ей было нужно услышать, зачем та это сделала, даже если ответ окажется ещё тяжелее. Она написала, что дома, и разрешила приехать. Зоя уточнила номер квартиры: адрес Людмила отправляла ей ещё после переезда, но та до сих пор ни разу здесь не была. Пришлось переслать сообщение снова, и эта мелочь почему-то задела: в новое жильё подруга впервые собиралась после того, как назвала её лгуньей перед людьми.

Кира спросила, нужно ли ей уйти до прихода Зои. Людмила быстро покачала головой, потом заставила себя сказать иначе: пусть дочь останется, если ей удобно, но обязанности защищать мать у неё нет. Кира ответила, что и собиралась побыть ещё, а затем пошла мыть посуду. Людмила собрала бумаги после пересадки, вытерла подоконник и убрала со стула домашний халат. Она заметила, что готовит кухню к приходу гостьи по старой привычке, и оставила на столе пакет с остатком земли: прятать следы их вечера не хотелось.

Зоя позвонила в дверь уже после девяти. Людмила открыла и увидела её в том же пальто, которое подруга надевала на рынок в холодные дни, с той же сумкой на сгибе локтя. За годы она привыкла встречать её иначе: отступить, обнять, сразу спросить, будет ли чай. Сейчас только отошла в сторону и сказала проходить. Зоя переступила порог, начала расстёгиваться и замерла, когда из кухни вышла Кира.

— Здравствуй, Кирочка, — произнесла она, пытаясь улыбнуться. Кира поздоровалась, но не подошла обнять, и Зоя опустила глаза к своим сапогам. — Не знала, что ты здесь. Я маме написала, она разрешила приехать, мне поговорить с ней надо.

Кира ответила, что знает, и освободила на вешалке крючок. Пока Зоя снимала пальто, дочь вернулась в кухню, достала из сумки телефон и спросила мать, можно ли ей пока устроиться в комнате. Людмила кивнула. Подруга следила за ними, словно не понимала, сколько Кира уже услышала и что может спросить, но дочь не стала ни обвинять, ни успокаивать её. Проходя мимо, она лишь посмотрела Зое в лицо, и та поспешно занялась застёжкой сумки.

На кухне Зоя не села сразу. Оглядела новые горшки на подоконнике, пакет с землёй, тарелку, которую Кира оставила сохнуть возле мойки. Людмила стояла у стола и ждала. Она вдруг подумала, что раньше подруга уже принялась бы советовать, куда переставить цветы, чтобы не тянуло от окна, а теперь обе не знают, как начать разговор в комнате, где хватает места только для двух стульев и самых