Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

Существовала тысяча безымянных городков, в которых можно затеряться, перебраться в следующий, едва заслышав звуки стрельбы, – а начиналась она всегда. Прятаться, как я усвоила, довольно просто. Перестрелка – отличное отвлечение внимания. Бегство пешком никого не удивляло. Воровство стало нормой выживания. Отчаяние – привычным фоном. Одинокие женщины на дорогах – обыденностью.

Со стороны я уж точно не выглядела как единственная в мире чародейка земли. Я выглядела как тысячи других беженок, спасающихся от войны, в которой мы были лишь сопутствующим ущербом.

Сначала я побежала к дому тети Фрэнсис. Сбила ноги в кровь, пока добралась. Ждала недолго, теша себя безумной надеждой, что она сейчас войдет в дверь, скажет мне, что делать, выдумает новую личность, как тогда, в детстве, и отправит спать.

Но никто не пришел. Прежде чем за мной явились, я сунула сломанную руку в один из ее плащей, выскользнула через черный ход и растворилась в ночи.

Я не буду принадлежать Дому. Не могу принадлежать Союзу. Оставалось только одно – прятаться посередине, в серой зоне.

Я пыталась добраться до Соммерленда на поезде, но на полпути его пустили под откос динамитом. Второй взрыв за два дня. Тогда я поняла: мир в огне.

Вскоре я обнаружила, что есть вещи страшнее бомб и ружей. Соммерленд кишел полицейскими. Как и Бэймут, и Трент, и Лавноншир. Пехота Ремесленников, присягнувших на верность Дому Искусников за обещание наград и страх наказания, прочесывала каждый угол.

Они вглядывались в мое лицо, когда я проходила мимо, сканировали черты, гадая, не та ли я самая – пропавшая Нина Кларк. Я представляла, как того, кто притащит меня живой, осыплют золотом и повышениями.

Не прошло и месяца, как на витринах появились ориентировки: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПО ПРИКАЗУ НАЦИОНАЛЬНОГО ДОМА ИСКУСНИКОВ». Сходство было, к несчастью, пугающим. Интересно, какой писарь это нарисовал? Может, кто-то из тех, с кем я сидела за одной партой?

Впрочем, я была не единственной. Столбы пестрели портретами и других искусников – дезертиров, покинувших посты, отказавшихся выбирать сторону или сочувствующих мятежу. Террористы – так их назвал Дом.

Плакатов было так много, что люди перестали их замечать. Мое лицо затерялось в этом бумажном море.

Я работала как ремесленник где могла. Шила униформу на фабрике в Дорсере для командования искусников, сортировала посылки в Данниче до забастовки, расписывала дешевый фарфор в лавчонке в Хессоне. Когда поезда выплевывали очередную волну пехоты, я исчезала. К тому моменту, как чей-то палец указывал в мою сторону, след мой уже успевал простыть.

Я научилась наблюдать, слушать, ловить тот самый опасный блеск узнавания в чужих глазах. Я не задерживалась надолго, чтобы слухи не успели сплести сеть вокруг меня.

И все же они меня поймали.

Должно быть, дело шло к моему дню рождения. Именно это отвлекло меня, когда я брела по темной улице в Гилморе – не городе даже, а грязном промышленном придатке прямо за стенами Белавер-Сити, теперь полузаброшенном.

Я поморщилась, чувствуя, как липкая грязь хлюпает в ботинках с каждым шагом, и на миг представила, как убираю ее одним усилием воли. Но с последнего приема идиума прошли годы. Годы с тех пор, как я уничтожила клеймо – мой пропуск в аптеку.

Теперь я не могла сдвинуть и пылинки.

Перед выпуском я была сильной, талантливой. Я могла повернуть русло реки или вырыть траншею в милю длиной за пару ударов сердца. Теперь я просто счищала грязь с подошв палкой.

Я плотнее закуталась в пальто. Точной даты я не знала, но воздух пах сентябрем. В эти дни, или, может, уже в прошедшие, мне должно было исполниться двадцать пять.

Я чувствовала себя одновременно невероятно старой и совсем юной. Слишком молодой, чтобы видеть столько ужаса и величия: ветви деревьев, искусно сплетенные, чтобы укрыть двор; безлошадный экипаж, катящийся по переулку; горящие консервные заводы с запертыми внутри рабочими; стеклянного воробья в полете; человека, выдергивающего чеку из гранаты; женщин, что тащили кричащих детей на переполненные лодки; многовековую архитектуру и тысячи пустых запавших глаз в очередях на поезд.

И слишком старой, изможденной.

Я так устала, что остановилась посреди улицы под мигающим фонарем и поймала себя на мысли: «Господи, сделай так, чтобы я не дожила до двадцати шести».

И, словно в ответ на мою молитву, ночь погасла.

Грубый мешок накрыл голову. Чьи-то руки схватили меня поперек туловища, ноги оторвались от земли. Я инстинктивно забрыкалась, пытаясь вырваться.

Резкий удар, и тошнотворная жидкая боль разлилась по черепу.

«Милосердие», – успела подумать я, проваливаясь в темноту. Для такой трусихи, как я, умеющей только бежать, прятаться и молиться, это было милосердием.

Семь лет я ускользала от них всех. Теперь одна из сторон меня настигла.

Я очнулась от качки, тяжелого дыхания над ухом и отборной ругани. Тот, на чьей спине я висела кулем, держал мои запястья под болезненным углом. Я боялась, что кости рук вот-вот треснут.

– Господи всемогущий, ну и тяжелая же она!

– Она вдвое меньше тебя, Скотти.

– Ага, только она мокрая насквозь и висит как дохлая.

Стон боли, должно быть, вырвался сквозь стиснутые зубы, потому что качка прекратилась. Шаги затихли. Мешковину, закрывавшую лицо, слегка приподняли.

Яркий свет фонаря ударил по глазам, ослепляя.

– Утречко, фифа, – произнес незнакомый голос. Лица за светом я не видела.

Мешок снова опустили. Меня бесцеремонно сбросили, и я плюхнулась задом в ледяную воду.

– У меня спина отваливается, мать ее, – простонал Скотти. – А от тебя только нытье и слышно.

Парочка препиралась, но я почти не слушала. Тело кололо тысячами игл там, где вода пропитала брюки и блузку. Боль пульсировала за глазами так, словно они готовы были вылезти из орбит. Запястья горели огнем, натертые веревками.

Веревка. Ощущение знакомое. Как и запах – сырой, тяжелый дух земли. Воздух был густым, насыщенным им. И где-то рядом пела канарейка.

Пока мужчины спорили, я, морщась от боли, подняла связанные руки и стянула мешок с головы.

Слабый свет фонаря выхватывал из тьмы гниющие деревянные рамы. С низкого потолка мерно капала вода.

«Туннели», – поняла я, и к горлу подступила тошнота.

– Уже без четверти, Скотти. Он велел вернуться к полудню!

– Да я только говорю: давай передохнем минуту, прежде чем идти дальше. Может, пропустим по маленькой, а?

В тишине раздалось бульканье жидкости в бутылке.

– Сделаешь хоть глоток, и я запою, как эта гребаная птичка.

– Ладно, Отто. Ладно. Остынь.

Я попыталась сесть, и новый стон боли вырвался сам собой.