Проект "Женить Дракона". Дедлайн: вчера! - Екатерина Незабудкина

— Ничего.

— Ничего?

— Да. Фестиваль урожая — это их праздник. Их традиция. Мы не будем в неё вмешиваться. Но мы… будем присутствовать.

Он чуть подался вперёд.

— Что вы имеете в виду?

— Я пойду на фестиваль. Одна. Как… гостья. Буду смотреть, слушать, общаться. Без цели, без сбора данных. Просто чтобы понять их. А вы… — я сделала паузу, подбирая слова, — вы будете смотреть. С вершины своей башни. Как вы всегда и делаете. Но в этот раз вы будете смотреть не на безликую толпу. Вы будете смотреть моими глазами.

Это было безумие. Полная импровизация. Но я уже не могла остановиться.

— Вы станете моим аватаром? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение.

— Я стану вашим каналом связи, — поправила я. Каналом связи. Господи, Петрова, ты что несешь? Это звучит как бред из дешевого эзотерического тренинга. Но отступать было поздно. — Нефильтрованным. Без отчетов и аналитики. Вечером я вернусь и просто расскажу вам, что видела. Кто смеялся, кто грустил, о чём они говорили. Расскажу про пирог с яблоками, который печет жена старосты, и про то, как кузнец хвастается своей силой. Я покажу вам их мир. Таким, какой он есть. А вы решите, стоит ли он того, чтобы в него верить.

Он смотрел на меня, и его лицо снова стало непроницаемой маской. Моя идея была абсурдной. Она нарушала все законы логики и менеджмента. Она была основана не на расчёте, а на… эмпатии. На том самом, что он сжёг в себе сто лет назад.

Я думала, он рассмеётся мне в лицо.

Но он медленно, почти незаметно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду смотреть. Вашими глазами.

День фестиваля был оглушающе живым. Городская площадь превратилась в бурлящий котел из цвета, звука и запахов. В воздухе смешался сладкий дух печёных яблок, пряная нота корицы из глинтвейна, сытный дымок от жаровен с мясом и терпкий аромат свежего сена. Незамысловатый, но весёлый мотив флейты переплетался со звонким смехом ребенка, гонявшегося за лентой, и добродушным спором двух стариков о погоде.

Я в своем простом тёмном платье чувствовала себя чужеродным элементом. Мозг по привычке пытался каталогизировать: «группа из пяти человек, социальное взаимодействие, позитивный настрой», «уровень вовлеченности — высокий». Я мысленно приказала ему заткнуться. Сегодня никаких отчетов. Только жизнь.

Я заставила себя расслабиться, купить у хохочущей торговки стакан горячего сидра, который обжёг пальцы сквозь глину. Я улыбнулась старосте, который важно расхаживал по площади. Послушала, как несколько женщин, перекрикивая музыку, обсуждают новый мост («Крепкий, зараза! Кузнец пытался раскачать — не смог!»). Я видела, как дети, те самые, что приходили к башне, показывали своим родителям на её тёмный силуэт на горизонте и что-то шептали. И в их взглядах больше не было чистого ужаса. Был интерес, смешанный с почтением.

Я не анализировала. Я впитывала. Я была губкой, жадно поглощающей чужие улыбки, обрывки фраз, тепло случайных прикосновений в толпе.

Когда начало смеркаться и на площади зажглись гирлянды из фонарей, отбрасывая на лица людей тёплые, танцующие тени, ко мне подошла Тилли, племянница трактирщика. Она смущенно мялась, держа в руках тарелку, на которой лежал большой, румяный кусок пирога.

— Это вам, — сказала она, краснея до корней волос. — От моей тети. Она сказала… вы тут одна. Чтобы не было грустно.

Я взяла тарелку. Тепло от простой глиняной посуды просочилось сквозь мои пальцы, согревая. Яблочный пирог был еще тёплым и пах корицей, домом и заботой. Это был маленький, бессмысленный с точки зрения проекта, но невероятно, оглушительно важный жест. Первое вещественное доказательство. Первый незапланированный, непросчитанный результат моей безумной стратегии. Первое доказательство, что эмпатия — не просто слово из отчёта, а сила, которая работает.

Я подняла голову и посмотрела на башню. Она тонула в сгущающихся сумерках, превращаясь в чёрный клык на фоне догорающего неба. И на самой её вершине, там, где я видела его на рассвете, мерцал крошечный, одинокий огонек.

Контраст между этим бурлящим, тёплым, живым миром внизу и тем одиноким, холодным огоньком наверху был почти физически болезненным.

Он смотрел.

И я улыбнулась. Отсюда, с шумной, полной жизни площади, с тарелкой теплого пирога в руках, я послала ему эту улыбку. Я знала, что он не увидит её на таком расстоянии. Но я отчаянно надеялась, что он её почувствует. Как сигнал. Как безмолвное сообщение через километры воздуха.

Смотри. Смотри, они не монстры. И ты тоже нет. Может быть, ты просто забыл об этом.

Глава 21

Я вернулась в башню, когда чернильный бархат неба уже был проколот первыми, самыми яркими звёздами. В руках я несла тарелку с недоеденным яблочным пирогом, хрупкий, остывающий трофей из другого мира. Оглушительная, давящая тишина и костяной холод каменных стен обрушились на меня после живого, пульсирующего тепла деревенской площади. Контраст был настолько резким, что заложило уши.

Я ожидала найти его в библиотеке, среди теней и пыльных фолиантов, или в гулком обеденном зале, в одиночестве за длинным столом. Но он ждал меня в совершенно ином месте.

На самой вершине башни.

Лестница туда, прежде мне неведомая, была узкой, винтовой и такой крутой, что казалось, она ведёт прямо в небо. Ступени, стёртые за столетия его одиноких шагов, вели на открытую площадку, продуваемую всеми ветрами. Это было его святилище, его орлиное гнездо, его личный наблюдательный пост. Место, откуда он сто лет смотрел на кипящую внизу жизнь, не смея к ней прикоснуться. И то, что он впустил меня сюда, было не просто приглашением. Это был акт безграничного доверия.

Он стоял у самого края, тёмный силуэт на фоне гаснущего заката, опершись на грубые каменные перила. Далеко внизу, в долине, городская площадь всё ещё мерцала россыпью фонарей, как упавшее на землю созвездие, и оттуда доносились тонкие, рваные нити музыки, почти растворявшиеся в шёпоте ветра.

— Ваша миссия по сбору информации завершена, агент Петрова? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, лишённым обычной язвительности, почти сливался с посвистом ветра в камнях.

— Да, — ответила я, подходя и становясь рядом. От него веяло холодом ночи и запахом озона. Я осторожно поставила тарелку на широкий парапет. — Отчёт готов. Устный, как и договаривались.

Он медленно повернул голову, и я встретилась с его взглядом. В полумраке его глаза казались почти черными бездонными озерами, но я знала, что в их глубине, если присмотреться, все еще тлеют золотые угольки.

— Я слушаю.

И я начала