Проект "Женить Дракона". Дедлайн: вчера! - Екатерина Незабудкина

class="p1">Мой аналитический ум, натренированный годами сводить человеческие души к графикам и KPI, взвыл в тревоге и бросился возводить бастионы из формулировок, цепляясь за них, как за спасательный круг в опасном омуте.

«Объект проявляет склонность к поэтическим метафорам при описании потенциального партнёра. Высокий уровень первоначальной идеализации». Я вывела это на отдельном листе каллиграфическим почерком, словно само действие могло упорядочить хаос.

«Фиксация на нематериальных атрибутах партнёра. Потенциальный фактор риска при долгосрочном планировании». Ещё одна пометка. Ещё один кирпич в стене, которую я возводила между собой и этим текстом. Но с каждой следующей страницей мой профессиональный цинизм давал трещину, а стена, которую я так отчаянно строила, рушилась, погребая меня под обломками чужих чувств.

Дневник был не просто хроникой романа. Это было вскрытие души, произведенное без анестезии. Молодой Каэлан, которому на тот момент было всего пару сотен лет — совсем молодой мужчина по драконьим меркам, — был не похож на того саркастичного, холодного затворника, которого я знала. Он был… живым. Пульсирующим жизнью, наполненным таким любопытством к миру, такой страстью к знаниям и почти детским восторгом, что страницы, казалось, источали тепло.

Я читала, как он впервые показал Изольде свою лабораторию. Он описывал не её восхищение его силой, не трепет перед древним существом. Он описывал, как загорелись её глаза при виде реторт, как она, не боясь, взяла в руки редчайший минерал и задала вопрос о его структуре, который поставил в тупик его самого. Он не писал о её красоте — он описывал блеск её ума, когда они часами скрещивали шпаги аргументов в спорах о природе магии. «Она не боится моего разума, — писал он. — Она бросает ему вызов. Впервые я чувствую себя не диковинкой, а собеседником».

Моя рука замерла над свитком для заметок. Я представила это: два блестящих ума, танцующие свой интеллектуальный танец не ради победы, а ради чистого удовольствия от игры. У меня перехватило дыхание. Это было не просто «взаимопонимание». Это была мечта любого, кто хоть раз чувствовал себя самым умным и самым одиноким человеком в комнате. Его главный критерий в ТЗ — «IQ не ниже 120» и «способность поддержать дискуссию» — это был не пункт в техническом задании. Это был шрам. Он искал не умную женщину. Он отчаянно искал отголосок того единственного раза, когда его не боялись, а слышали.

Я перевернула страницу. Холодный чай в моей чашке давно остыл, а свеча оплыла уже наполовину, роняя восковые слёзы на полированное дерево стола.

Он описал ночь, когда впервые показал ей звезды не с земли, а с вершины самой высокой горы, куда донёс её в своем истинном, драконьем обличье. Я почти физически ощутила этот полёт — свист ветра, разреженный воздух и огромное, живое тепло под ладонью. Он не писал о страхе в её глазах. Он писал о восторге. «Она коснулась моего чешуйчатого бока и не отдернула руку. Она сказала, что теперь понимает, почему я так люблю одиночество. Не потому что я ненавижу мир, а потому что отсюда он кажется прекраснее».

В этот момент я поняла… и позавидовала. Позавидовала не полету на драконе, о нет. Я позавидовала той запредельной степени близости, когда ты можешь показать другому свою самую странную, самую истинную и пугающую часть, и в ответ получить не ужас, а восхищение и понимание. Позволить кому-то увидеть свою истинную форму, самое могущественное и уязвимое состояние, — это было больше, чем признание в любви. Это было вручение ключей от своей души. Это было нечто, не имеющее аналога в моей собственной жизни, в моём мире, где уязвимость всегда была синонимом поражения.

Перо выпало из моих онемевших пальцев. Я перестала делать пометки. Исследование закончилось. Началось сопереживание. Я больше не была менеджером, изучающим кейс. Я была женщиной, читающей о великой любви.

А потом тон дневника начал меняться. Медленно, почти незаметно, как меняется свет перед грозой.

Восторг сменился недоумением.

«Изольда снова спрашивала о моем Истинном Имени. Она говорит, это высший знак доверия… В ее словах есть логика. Но что-то меня тревожит. Почему она так настойчива?»

Следующая запись, через неделю: «Сегодня она плакала… Мне было больно видеть её слезы. Я почти… Я почти сказал. Но в последний момент я посмотрел в её глаза и увидел там не любовь, а голод. Жадный, нетерпеливый голод. Или мне показалось?»

Холод, острый и тошнотворный, зародился где-то внизу живота и пополз вверх по позвоночнику, когда я прочла слово «голод». Мои пальцы инстинктивно сжались, впиваясь ногтями в ладони. Я знала финал этой истории, знала его из сухих исторических справок, но видеть, как он, живой и сомневающийся, шаг за шагом идёт к своей трагедии, было физически невыносимо. Он чувствовал ловушку. Его драконьи инстинкты кричали об опасности. Но его сердце, впервые за долгое время обрётшее собеседника, отказывалось их слушать.

Последние страницы были написаны другим почерком. Рваным, злым. Буквы не ложились на пергамент — они царапали его, прорывали насквозь.

«Она пришла не одна. С ним… Они ждали меня в сердце горы, у источника моей силы. Она улыбалась мне и просила назвать моё Имя, а он стоял за её спиной, и в его руках уже сгущалось заклятие подчинения».

Анализ испарился. Осталась только слепая, клокочущая ярость. Мерзавцы. Расчетливые, лживые, алчные мерзавцы. Буквы, описывающие её улыбку, казались вырезанными на пергаменте ножом, и я почти видела эту улыбку — хищную, торжествующую.

«Она любила не меня. Она хотела не меня. Она хотела мою силу. Моё Имя было для неё лишь ключом от клетки, в которой сидел ценный зверь. Она хотела стать его хозяйкой».

И, наконец, последняя запись. Всего одна фраза, выведенная с такой сокрушительной силой, что чернила пропитали пергамент насквозь, оставив на следующей странице уродливый, черный отпечаток.

«Сегодня я сжёг свое сердце. Теперь там пепел. Он не согревает, но и не болит».

Я не закрыла дневник. Я смотрела на эту фразу, пока чернильные штрихи не начали плясать и сливаться в одно чёрное, безнадежное пятно. В наступившей оглушающей, абсолютной тишине комнаты, нарушаемой лишь треском догорающей свечи, мой разум сделал последнюю, отчаянную попытку укрыться за привычными конструкциями. Пепел. Конечное состояние объекта после полного термического разрушения. Необратимый процесс. Но формулировка, мой спасательный круг, мой щит, рассыпалась в прах у меня в сознании, как тот самый пепел, о котором он писал.

Я прикоснулась к щеке, чтобы смахнуть воображаемую пылинку, и пальцы вернулись мокрыми. И только тогда я поняла. Я не плакала. Я рыдала —