Проект "Женить Дракона". Дедлайн: вчера! - Екатерина Незабудкина

Я не стала говорить о «тональности слухов», «индексе лояльности» или «уровне вовлечённости населения». Я рассказывала о другом. Я рисовала ему картину словами, пытаясь передать не факты, а саму суть. О том, как пряно и сладко пахнет горячий яблочный сидр. О том, что у кузнеца Гуннара с аллеи ремесленников трое сыновей, и все они, как и он сам, рыжие и усыпаны веснушками, словно подсолнухи. О том, как седая старушка Марта, кряхтя, выиграла в состязании по метанию поленьев, и вся площадь покатывалась со смеху, а она стояла, гордо уперев руки в бока. Я рассказала про маленькую девочку с огромными глазами, которая весь вечер не выпускала из рук венок из алых полевых цветов, собранных у подножия его башни.

Я говорила, а он молчал и слушал. Он не перебивал, не задавал уточняющих вопросов, не отпускал своих обычных саркастических замечаний. Он просто впитывал каждое слово, и его лицо, обычно непроницаемое как маска, в неверном свете звезд казалось странно уязвимым и беззащитным.

— …а потом Тилли, дочка пекаря, принесла мне этот пирог. Сказала, чтобы мне не было грустно одной. Я не знала, что ей ответить, — закончила я свой сбивчивый, живой рассказ. Голос сел. — Вот. Я принесла вам. Я подумала… вы тоже один.

Я подвинула тарелку ближе к нему.

Он долго смотрел на кусок пирога. Простой, домашний, с немного помятым краем. Нелепый, тёплый символ человеческой заботы, который казался совершенно неуместным здесь, на вершине ледяной башни дракона.

Он не прикоснулся к нему. Он снова перевел взгляд вниз, на гаснущие огни деревни.

— Они смеются, — сказал он глухо. — Танцуют. Пекут пироги. Они живут. А я… я просто смотрю. Я — архивариус жизни, которую разучился читать. Я забыл, как это делается.

Это было не признание в слабости. Это была констатация факта. Диагноз столетнего одиночества, который вдруг стал невыносимо острым и болезненным.

— Вы не забыли, — возразила я тише, чем хотела. — Вы просто… давно не практиковались. Это как с иностранным языком. Если долго не говорить, слова стираются, интонации забываются. Но они всё ещё там, в глубине памяти. Нужно просто решиться и произнести первое слово.

— Начать? — он горько, беззвучно усмехнулся. — С чего? Спуститься к ним и попросить научить меня печь пироги? Они разбегутся с криками, поджигая свои дома.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как ветер треплет мои волосы. — Начать с малого. С одного слова. С одного человека.

Мы замолчали. Ветер усилился, принося с собой терпкие запахи дыма от догоревших костров и влажной увядающей листвы. Внизу погас последний фонарь. Праздник закончился. Мир погрузился в тишину.

— Спасибо, — вдруг произнес он так тихо, что я едва расслышала.

Я вздрогнула.

— За что?

— За пирог, — он кивнул на тарелку. — И за то, что… принесли всё это сюда.

Он сделал неопределенный, широкий жест рукой, объединяя в нём и смех рыжих сыновей кузнеца, и гордость старушки Марты, и наивную заботу маленькой Тилли.

— Это моя работа, — буркнула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.

— Нет, — возразил он, и в этот раз он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был тяжёлым, пронзительным, буравящим насквозь, и у меня перехватило дыхание. — Это уже не ваша работа, Лера.

Он назвал меня по имени. Снова. И на этот раз это прозвучало не как исключение из правил, а как новое правило. Как что-то незыблемое и само собой разумеющееся.

— Я… я не знаю, что это, — честно призналась я, и мой голос предательски дрогнул. — Я не могу занести это ни в один отчёт. В моих протоколах нет такого пункта.

— И не нужно, — сказал он, и его голос стал чуть ниже. — Некоторые вещи не нуждаются в отчётах.

Он сделал шаг ко мне. Медленно, нерешительно, словно сам боялся этого движения, нарушающего вековой договор. Он остановился так близко, что я могла видеть свое крошечное, испуганное отражение в его золотых глазах. Он поднял руку, и я замерла, перестав дышать, не зная, чего ожидать — удара, ласки, приказа.

Он не коснулся меня. Он просто убрал с моего лица прядь волос, которую растрепал ветер. Его пальцы на долю секунды задели мою щёку. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но по моей коже пробежал тот же электрический разряд, что и в ту ночь у моста, только в тысячу раз сильнее.

— Вам холодно, — констатировал он, заметив, как я невольно поёжилась от этого разряда. — Вам пора внутрь.

Он отступил на шаг, и магия момента лопнула, как мыльный пузырь. Крепостная стена снова выросла между нами.

— Завтра утром мы обсудим дальнейшие шаги по… проекту, — сказал он своим обычным, холодным, деловым тоном.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя себя так, будто меня окунули в ледяную воду.

Я спускалась по винтовой лестнице, и ноги были ватными. Мой мозг, мой верный аналитический центр, бился в агонии. Он отчаянно пытался классифицировать произошедшее, найти ему логическое объяснение, но все системы давали сбой. Данных было слишком мало, а эмоций, необъяснимых переменных — слишком много.

Когда я вошла в свою комнату, я увидела, что на моём письменном столе что-то изменилось. В лунном свете поблескивало серебро. Это был тот самый алый полевой цветок, который обронила девочка. Теперь он стоял в маленькой, изящной серебряной вазочке с водой, спасённый от увядания.

Рядом лежал листок пергамента, на котором его идеальным каллиграфическим почерком было выведено всего два слова.

«Хорошая работа».

Глава 22

Записка с двумя словами — «Хорошая работа» — и одинокий цветок в узкой вазе выбили меня из колеи сильнее, чем весь прочитанный дневник. Дневник был о прошлом, о чужой трагедии. А цветок и записка — о настоящем. Это была положительная обратная связь, но она не вписывалась ни в один стандартный шаблон корпоративной похвалы. Это было… личное. Слишком личное.

Утром я проснулась с холодным, стальным намерением вернуть контроль. Хватит этих разговоров под звездами, хватит пирогов, цветов и многозначительных пауз. Я — менеджер проекта. У меня есть цели, задачи и KPI. Эмоциональные качели, как известно, снижают продуктивность и ведут к неоптимальным решениям.

Это было не просто утреннее переодевание. Это был ритуал. Я облачилась в самое строгое из выданных мне платьев — тёмно-серое, почти чёрное, глухое. Это была моя корпоративная броня. Высокий воротник — чтобы не пришлось сглатывать слишком часто. Волосы, собранные в тугой, болезненно-стянутый пучок — чтобы ни одна шальная мысль или, не дай бог, эмоция не выбилась из строя. Я была не