Выбор злодейки. Дракона не предлагать! - Мария Соник

Он улыбнулся. По-настоящему, широко, счастливо. Так, как не улыбался никогда раньше.

— Наконец-то, — сказал он и притянул меня к себе.

Вода плеснула, когда он обнял меня. Его руки легли на мою талию, горячие, уверенные, собственнические. Я прижалась к его груди, чувствуя, как бьется его сердце. Бум-бум-бум — в унисон с моим. Кожа к коже, тепло к теплу.

— Кейн, — прошептала я, уткнувшись носом в его плечо. — Я голая.

— Я заметил, — усмехнулся он, и я почувствовала вибрацию смеха у своей щеки. — И очень, очень рад этому факту. Это лучшее, что я видел за последние несколько сотен лет.

— Дурак.

— Твой дурак, — он поднял мое лицо за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Можно поцеловать?

— А если я скажу «нет»?

— Скажу «жаль» и буду ждать, — ответил он серьезно. — День, неделю, год, век. Сколько угодно.

Я смотрела в его глаза и понимала: он правда будет ждать. Этот дракон, который мог взять силой, который мог требовать, который имел на это полное право по местным законам — он стоял в воде по пояс, смотрел на меня и спрашивал разрешения. Как мальчишка. Как тот, для кого мое желание важнее его собственного.

— Можно, — выдохнула я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Можно, Кейн.

И он поцеловал меня.

Это был не тот поцелуй, что на балу — страстный и неожиданный, от которого у меня подкосились колени. Не тот, что на дороге — злой и отчаянный, когда мы оба были в ярости. Это был поцелуй-обещание. Медленный, глубокий, изучающий. Он целовал так, будто хотел запомнить меня на вкус. Будто мы были единственными людьми во вселенной и время остановилось специально для нас.

Я обвила руками его шею, прижимаясь ближе. Вода плескалась вокруг, но мне было горячо. Очень горячо. Его руки скользили по моей спине, вызывая дрожь, оставляя за собой дорожки огня. Я таяла в его объятиях, теряя связь с реальностью, забывая, где я и кто я. Оставались только он, только его губы, только его руки, только его запах — дым, мята, мужчина, дракон.

— Кейн, — выдохнула я между поцелуями, задыхаясь.

— М?

— Не останавливайся.

Он усмехнулся прямо в мои губы, и эта усмешка отозвалась где-то глубоко внутри.

— Не собирался.

Он подхватил меня на руки, легко, будто я ничего не весила, и понес к берегу. Вода стекала с нас, смешиваясь на песке. Я прижималась к его груди, слушая стук сердца — ровный, сильный, уверенный — и думала: «Лиза, ты пропала. Ты пропала окончательно и бесповоротно». И почему-то это не пугало. Совсем.

Он уложил меня на мягкий мох у воды — тот самый, который я заметила, когда пришла. Мох оказался теплым, сухим, удивительно приятным на ощупь. Кейн навис надо мной, опираясь на локти, и смотрел сверху вниз. В его золотых глазах плясали искры — не пламя ярости, а тепло, нежность, желание.

— Красивая, — сказал он хрипло. — Самая красивая. Моя.

— Еще нет, — прошептала я, проводя пальцем по его губам.

— Уже, — возразил он, перехватывая мой палец губами. — С того самого момента, как ты поцеловала меня на балу. Ты просто не знала.

— Я думала, что это план.

— А это была судьба, — усмехнулся он. — Самая упрямая, самая нелогичная, самая прекрасная судьба.

Я хотела ответить что-то остроумное, но он снова поцеловал меня, и все мысли вылетели из головы. Остались только ощущения. Его губы, его руки, его тело, прижимающееся к моему. Жар, от которого плавился воздух. И чувство, что я наконец-то дома.

— Кейн, — выдохнула я, когда он оторвался от моих губ, чтобы поцеловать шею.

— М?

— Ты уверен? Я имею в виду… во мне?

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Серьезно, глубоко, пронзительно.

— Айрис, — сказал он. — Я прожил несколько сотен лет. Я видел войны, смерть, предательство. Я думал, что моя жизнь кончена, что я буду вечно один. А потом появилась ты. Ты ворвалась в мою жизнь, как ураган, как пожар, и перевернула всё. Я не просто уверен. Я знаю. Ты — моя. Навсегда.

У меня защипало глаза.

— Дурак, — прошептала я. — Какой же ты дурак.

— Твой дурак, — улыбнулся он. — Навсегда.

— Знаешь, — сказала я, когда он снова прильнул к моей шее. — Я, кажется, начинаю привыкать.

Он замер, потом поднял голову и улыбнулся той самой усмешкой, от которой у меня сердце пропускало удар.

— Я же говорил, маленькая. Привыкай. У нас впереди вечность.

— Целая вечность с драконом? — притворно ужаснулась я. — Это же пытка!

— Самая сладкая пытка в твоей жизни, — пообещал он.

И я ему поверила. Потому что рядом с ним даже вечность казалась не такой уж долгой.

Глава 13

Горячая ночь

Ночью разразилась гроза.

Я проснулась от оглушительного раската грома, который, казалось, ударил прямо над замком, сотрясая стены до самого основания. Вскочила на кровати, тяжело дыша, прижимая руки к груди, где бешено колотилось сердце — так сильно, что, казалось, его стук слышен во всей спальне. За окнами полыхало — молнии били одна за другой, освещая комнату призрачным белым светом, выхватывая из темноты то кресло у камина, то тяжелые шторы, то мое собственное отражение в темном стекле — бледное, с расширенными от ужаса глазами.

Ветер выл за стенами с такой силой, будто тысячи голодных волков окружили замок. Дождь хлестал по стеклам сплошной стеной, и казалось, что весь мир сошел с ума, что за пределами этой комнаты больше ничего нет — только хаос, тьма и бесконечная, всепоглощающая стихия.

Я ненавидела грозы. С детства. В моем мире, в моей прошлой жизни, была одна ночь… Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Не сейчас. Не здесь. Сейчас я в замке дракона, в безопасности. Каменные стены, магическая защита, надежная охрана. Никто и ничто не может мне угрожать.

Но сердце не слушалось доводов разума. Оно колотилось, как птица в клетке, и от каждого нового раската грома я вздрагивала всем телом, вжимаясь в подушки, будто они могли меня защитить.

— Это просто гроза, — прошептала я себе, стараясь дышать ровно. — Ты взрослая женщина. Ты не боишься гроз. Ты пережила покушение, интриги, ревнивую драконицу — и боишься какого-то грома?

Очередная молния ударила так близко, что стекла задребезжали, а по комнате пробежала голубая искра — магический разряд, отразившийся от защитного купола замка. Я взвизгнула и зажмурилась, вцепившись в одеяло так, что побелели костяшки.

— Черт, черт, черт…