Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

Потому, когда мы наконец добежали до пляжа, мои ноги уже предательски подкашивались. Игривый морской ветер ударил в спину, и я, шатаясь, рухнула на колени у воды, вцепившись пальцами в золотистый песок.

— Мы выжили! — прошептала я с театральным надрывом.

— Не утрируй, — отозвался Питер, упав рядом и вытянувшись на песке. — Если бы тебя тренировал мой наставник, ты бы сейчас уже лежала в обмороке или блевала в ближайших кустах.

Парень запрокинул голову, закрыв глаза, а я невольно подметила, как ярко блеснули кольца-артефакты на его пальцах — каждое было создано лично им, и каждым он чертовски гордился.

Я им тоже. Потому так легко улыбнулась, произнося:

— Вот именно поэтому я и не в вашем клубе мазохистов, Питер, — с наслаждением выудив из рюкзака бутылку воды, я припала к ней на секунду, но после закончила мысль: — Мне вполне хватает утренней беготни с тобой и вечерней со стражами.

Конечно, быстро бегать я училась вовсе не из любви к пресловутому здоровому образу жизни. Меня всё ещё иногда тянуло туда, где пахнет табаком, дешевым ромом и тишиной после срыва. Но я упорно училась жить без этого. Училась заглушать боль движением, заменять яд табака — дыханием, пустоту — ритмом. Я старалась выбирать путь созидания, а не бессмысленного саморазрушения.

В этом мне чертовски помог малыш Пит.

Именно он был рядом во время моего тяжёлого зимнего восстановления, когда я была злее бездомной собаки, а каждая моя фразочка резала острее стекла. Питер выдержал всё: вытаскивал меня по утрам из кабаков, волок за шиворот в постель, вытаскивал из неприятностей, когда я сама лезла на рожон, и терпел мои неясные причитания про богинь.

А потом, когда меня немного отпустило, настал его черёд падать. И я поддерживала его взамен тоже, потому что не могла иначе.

Ведь Питер боролся с иными демонами. Те не рычали, а нашёптывали змеями на ухо одно и то же: «ты недостаточен». И этот шёпот, усиленный его проклятыми наставниками, толкал его вовсе не к выпуску из Магистериума, а к петле. Питер уверял меня, что такая методика закаляет, я же видела, как она медленно разъедала моего друга, как ржавчина — металл.

Вспоминая наши разговоры, я понимала, что все они тогда сводились к бесконечному повторению одной и той же мантры, сказанной друг другу разными словами, но с одним смыслом:

— Я не смогу.

— Нет, ты справишься.

И Питер был не просто хорошим другом — он был лучшим. Ведь мы оставались полными противоположностями: огонь и лёд, хаос и порядок, цинизм и вера, но каким-то чудом наши острые грани совпали, сцепились и не позволили нам обоим развалиться.

Я училась у него терпению, мягкости и умению смеяться, когда хочется выть. Он же у меня — уверенности, наглости и наплевательскому отношению к правилам.

Именно поэтому Питер сам сделал всё, чтобы вернуть нас в игру. Без спроса, без предупреждения, просто поставил меня перед фактом.

И мы снова заняли нашу нишу в теневом бизнесе артефактов. Только теперь без посредников, без прикрытий, без нужды кому-то что-то доказывать. Я — с руками по локоть в Хаосе и металле, он — с идеями, хваткой и неубиваемым энтузиазмом, который раздражал и спасал одновременно.

Ведь после выпуска из Магистериума Питер всерьёз решил стать легальным артефакториком. Смешно, конечно, учитывая, через какие серые схемы мы получали заказы, но парень и правда шагал к своей цели — уверенно, с упрямой решимостью, без оглядки на то, где именно проходит граница закона.

Мотивация у него была простая и железобетонная: Питер копил деньги сразу на две цели.

Первая — долбаный академический долг перед Магистериумом. Его нужно было закрыть либо несколькими годами службы в рядах стражей, где молодые маги быстро теряли не только сноровку к тонким арканам, но и волю к жизни, либо оплатить долг из собственного кармана, внеся золото прямо в казну столицы. И Питер, поддавшись моему дурному влиянию, предпочитал вылезти из шкуры вон от усилий заработать деньги, чем позволить системе превратить себя в винтик.

А вторая цель была куда более светлая и по-человечески глупая: он копил на свадьбу с Шарлоттой.

Их отношения оставались для меня загадкой, настоящим нонсенсом. Они умудрились не перегрызть друг другу горло в первый месяц, а наоборот, любили по-настоящему — без чар, без контрактов, без проклятий.

Просто любили. Всем, включая меня, назло.

Я не понимала их, но, видя это нелепое счастье, не смела мешать. Только с лёгким недоумением порой слушала их любовный лепет, жуя вафли и отчаянно стараясь не блевануть радугой от милых фраз:

— Я мог бы смотреть на тебя вечно, Шарлотта!

— Тогда не моргай! — хихикала красавица, пока они умильно играли в «кто кого переглядит» за завтраком. Проигравший после обычно страдал от сотни поцелуев победителя.

Я же извечно была там третьим лишним, но Питер всё равно упрямо звал меня в ту таверну, желая, чтобы мы с его возлюбленной подружились. Нам мешало проклятие. И то, что я любила разбавлять их ванильную приторность своим горьковатым сарказмом:

— А я, пожалуй, выколю глаза вилкой…

И пока я разыгрывала для них красочный спектакль с моей мучительной смертью, Питер искренне смеялся, а Шарлотта лишь фыркала, но даже не могла толком злиться на меня, пока таяла в его объятиях.

Именно она была той причиной, которая заставляла Питера пахать, как проклятого, взяв на себя самую сложную часть работы — охоту за капризными, требовательными, но богатенькими клиентами.

А главное — теперь в центре истории была не я, а наш вымышленный артефакторик, затворник по имени Гидеон де Торн. Нам легко было создать мрачный и таинственный образ для «городской легенды» — красивой и, главное, продаваемой. Именно поэтому за него и отдувались его помощники, которые продавали артефакты лишь для избранных.

Вот только это всё ещё была незаконная, скользкая дорожка с кучей рисков. И бегать приходилось нам действительно часто.

Я с головой утонула в воспоминаниях о той проклятой зиме, глядя на море и ощущая, как по коже бегут мурашки — не от холода, а от осознания, сколько раз за это время я балансировала между успехом и полным крахом.

И Питер первым прервал затянувшееся молчание, взглянув на мой помрачневший профиль. Он сел на песке и, забрав бутылку с водой, осторожно бросил:

— Знаешь, всё было