Попала в книгу Главной злодейкой - Елена Звездная

Император долго молчал, и я видела, как желваки ходят на его скулах. Он презирал свою слабость по отношению ко мне, и сейчас моя просьба… Я сделала большую глупость — я просила перед всеми, на глазах у придворных, я снова задела гордость Императора.

— Смерть есть смерть, Лириэль, — наконец произнес он. — Но если ты так сильно просишь… Эрмери!

Советник, чей облик после трех бессонных ночей казался почти призрачным, безмолвно отделился от тени колонн. Он подошел к коленопреклоненной тетушке сзади, и в тусклом свете зала лишь на мгновение сверкнула сталь. Одним точным, выверенным движением он перерезал ей горло.

Вдовствующая императрица рухнула на холодный мрамор, и в мертвой тишине зала звук ее падения показался оглушительным. Темная, густая кровь толчками выплеснулась из раны, растекаясь по белому полу и пачкая подол моего сапфирового платья. Запах железа и смерти заполнил пространство, вытесняя все остальные чувства.

Я смотрела на это багровое пятно, на замершее тело той, кто еще недавно вершила судьбы, и мир вокруг начал стремительно терять очертания. Лица придворных, ледяная фигура Императора на троне, застывший Эрмери — все подернулось серой дымкой.

Слишком много смертей, слишком много правды и слишком много страха для одной человеческой души, запертой в теле книжной злодейки.

В следующий миг мои колени подогнулись, и я упала, теряя сознание. Психика, доведенная до предела за эти дни охоты и переворота, просто отключилась, не в силах больше выносить столь дикий кошмар.

* * *

Находясь в темном ничто, я очень, очень, очень надеялась, что проснусь в своем доме. Или в больнице, хотя кой черт мне быть в больнице, у меня было прекрасное здоровье…

Но не вышло.

Даже в больнице не очнулась.

Теплое прикосновение к лицу, и дрожащий голос моей Йоли:

— Госпожа… Госпожа моя, очнитесь.

Значит я все еще тут, в этой чудовищной книженции… Если выберусь, больше слова плохого ни об одном авторе не скажу! Просто ни единственного слова…

За дверью послышался тяжелый, размеренный шаг, который нельзя было спутать ни с чьим другим. Это был не шумный отряд гвардейцев, а один-единственный человек, который вполне мог заменить целую армию.

Тихий скрип двери, и голос, от которого дрогнуло сердце:

— Йоли, как она?

Судорожный всхлип и отчаянное:

— Все еще без сознания, лорд Эрмери.

— Четвертые сутки… Я пришлю лекаря.

— Он только ушел, — в голосе Йоли отчетливо прозвучало самое настоящее горе.

— Значит, вернется и будет здесь до тех пор, пока леди Лириэль не очнется!

И, кажется, он хотел уйти, но я хрипло прошептала:

— Эрмери…

Тяжелые шаги мгновенно стихли. Наступила такая тишина, что я слышала прерывистое дыхание Йоли и шорох ткани — лорд Эрмери стремительно вернулся к моей постели.

— Госпожа! О, боги, госпожа моя! — Йоли вцепилась в мою руку, заливая ее горячими слезами.

Я почувствовала, как матрас прогнулся под весом другого человека. Холодная, дрогнувшая ладонь легла на мой лоб, проверяя жар.

— Лириэль? — голос Эрмери звучал непривычно надломленно, лишенный той стальной уверенности, с которой он перерезал горло тетушке. — Ты слышишь меня?

Я с трудом приоткрыла глаза. Зрение фокусировалось медленно, но я сразу поняла, что нахожусь не в своих привычных покоях. Потолок был выше, украшенный золотой лепниной с изображениями взмывающих драконов, а балдахин над кроватью отливал тяжелым Императорским пурпуром.

— Пить… — прохрипела, пытаясь облизать потрескавшиеся губы.

Йоли тут же метнулась за водой, а Эрмери осторожно приподнял мои плечи, помогая сесть. Его движения были бережными, почти благоговейными.

— Четвертые сутки, — повторил он, и в его взгляде я прочитала глубокую тревогу. — Мы опасались, что ты уже не вернешься.

— Император… — я запнулась, оглядывая огромную, чужую спальню. — Где я?

Эрмери на мгновение прикрыл глаза, словно подбирая слова, чтобы описать то безумие, что творилось здесь последние дни.

— Ты в восточном крыле, Лириэль. В спальне Его Величества. Он… он не позволил перенести тебя куда-либо еще. Все это время он держал тебя здесь, никого не подпуская, кроме меня и целителя. Даже Йоли дозволили войти лишь сегодня утром.

Я замерла, осознавая масштаб катастрофы. Значит, он не просто не возненавидел меня (пока что), он буквально приковал меня к себе, сделав частью своего самого личного пространства. И если раньше я была племянницей-инструментом, то теперь я стала… чем? Трофеем? Заложницей его совести?

— Он изменился, — тихо добавил Эрмери, глядя на закрытые двери, ведущие в кабинет Императора. — Почти не спит. И ждал твоего пробуждения так, словно от этого зависит само существование империи.

В этот момент тяжелые створки дверей в глубине покоев бесшумно разошлись. На пороге стоял Император. Бледный, с ледяным блеском в глазах, он выглядел как человек, который прошел через ад, но не уверен, что вернулся обратно.

Эрмери тут же поднялся, склонив голову, а Йоли испуганно вжалась в спинку кресла.

— Выйдите все, — раздался тихий, лишенный эмоций голос властителя.

Император медленно подошел к постели, его движения были лишены прежней лихорадочной спешки, уступив место тяжелой, изнуренной грации. Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом. Его ладонь легла на мои ноги поверх тяжелого одеяла и медленно скользнула вниз, невесомо, почти ласково очерчивая контуры моего тела.

— Ты заставила меня поволноваться, — произнес он, и в его голосе, лишенном прежнего звериного рыка, теперь отчетливо слышался холодный металл.

Я встретила его взгляд, стараясь не выдать дрожи, которая колотила меня изнутри. Лицо Императора, бледное и осунувшееся после трех бессонных ночей, казалось высеченным из кости.

— Вы заставили меня наблюдать казнь моей тетушки, — холодно ответила я, игнорируя его прикосновение.

Легкая, едва заметная усмешка чуть искривила монаршие губы, но глаза оставались непроницаемыми.

— Это было самоубийство, — мягко поправил он, и от этого спокойного тона по моей коже пробежал мороз. — Моя мачеха, не выдержав казни своего любовника, решила последовать за ним за грань мироздания и выпила яд. Я, как любящий сын, понимая, что от яда уже не спасти, приказал своему самому верному стороннику облегчить ее уход. Такова официальная версия.

Я невольно содрогнулась, осознавая чудовищную правду — моя искренняя просьба о милосердии была в итоге искусно вплетена в его политическую игру. Он не просто избавился от врага — он обернул саму смерть мачехи себе во благо, сделав свидетелем ее «раскаяния» весь зал.

— Вы чудовище, — прошептала я, понимая, что теперь я заперта не просто в его спальне, а в новой реальности, где у меня больше нет покровительницы.

— Я тот,