Жена вместо истинной. Подмена у алтаря - Кристина Юрьевна Юраш

Не сладких ландышей. Не магии. Холод, пропитанный дорогим парфюмом, горьковатой табачной ноткой и плотной кожей его перчаток.

Дыхание споткнулось. Не от влечения. От напряжения. От того, что он заполнил собой всё пространство, вытеснив воздух, сделав каждый мой вдох тяжёлой, осознанной работой.

Адиан медленно, почти нарочито, вернул книгу на полку. Пальцы в чёрной коже скользнули по корешку, выравнивая ряд.

Он тянул время. Пытался вернуть контроль, который я нечаянно расшатала.

— С того, что вы производите именно такое впечатление, — произнёс он, не отводя взгляда. — Женщины, которая мечтает, что её спасут.

Слова ударили глухо, оставляя синяк на гордости.

Он понятия не имел. Понятия не имел, сколько раз мне приходилось собирать себя по осколкам. Сколько раз я вытаскивала себя из ямы, куда меня пихали те, кто должен был защищать. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы боли.

— Жаль, — сказала я ровно. — Меня куда больше интересуют книги по магии, чем шелест кружева и стоны любовников.

Усмешка промелькнула на его красивых губах.

Резкая. Злая.

Будто сама мысль о том, что я могу обладать умом, оскорбляла его представление о мироздании.

— Не пытайтесь казаться умнее, чем вы есть, — в голосе Адиана прозвучало такое снисхождение, что мне захотелось в него плюнуть. — Вы даже не понимаете, что здесь написано.

Это стало последней каплей.

Я шагнула к стеллажу. Медленно провела кончиками пальцев по шершавым корешкам, чувствуя, как под кожей отзывается знакомое, древнее тепло. И начала говорить. Тихо. Без пафоса. Без дрожи.

— «Трактат о связывании потоков», Дерваль Амбориус. Третья эпоха. Описывает принцип резонанса кровного дара и ошибки наложения печати в ритуалах вызова. Вот здесь, — я коснулась другого, потёртого тома, — «Хронология ритуалов возврата». Автор неизвестен, но почерк магистров Северного Круга. Там разбирается анатомия магических узлов и способы преодоления магических барьеров. А это, — палец остановился на тяжёлом, обитом медью фолианте, — «Канон запрещённых связок». Не про любовные интриги, герцог. Про то, что происходит с сосудом, когда магический резонанс превышает допустимые пределы.

С каждым словом воздух между нами натягивался.

Я видела, как меняется его лицо.

Как в тёмных глазах загорается не признание, а глухое, физическое раздражение. Потому что я знала. По-настоящему. Без запинки. Без попыток впечатлить.

И хуже всего — ему было интересно слушать.

Я читала это в напряжении его челюсти, в том, как он перестал дышать на долю секунды, когда я упомянула Северный Круг.

Его челюсть напряглась сильнее.

Будто каждое мое слово царапало что-то внутри.

Его картина мира, выстроенная на моём невежестве, дала трещину. И это бесило его сильнее любого крика. Он чувствовал, как привычная опора уходит из-под ног.

Следующая фраза вырвалась у него жестче, чем он, вероятно, планировал. Словно он хотел раздавить эту новую, неудобную реальность, прежде чем она успеет укорениться.

— Теперь понятно, почему у вас нет ухажёров.

Адиан произнёс это с ядовитой усмешкой.

Тишина опустилась тяжёлой, свинцовой плитой. Она давила на барабанные перепонки, вытесняя шорох тканей, далёкий стук часов, дыхание.

Глава 47

Дракон

Она не отводила взгляда.

В ее глазах не было страха, который я привык видеть у всех, кто оказывался в моем поле зрения. Там горел холодный, расчетливый огонь. Огонь того, кому нечего терять, кроме собственной гордости.

— Теперь понятно, почему у вас нет ухажеров, — произнес я. Голос прозвучал тише, чем я планировал.

В нем звенела та самая ядовитая усмешка, которой я обычно пользовался как щитом.

Но она не дрогнула. Не опустила ресниц. Не сделала шаг назад, спасаясь бегством от моего презрения. Вместо этого уголок ее губ дрогнул в усмешке.

— Наверное, потому что на мне всегда было старое платье, — сказала она. Просто. Будто констатировала погоду за окном. — Не меня же нацеливали на удачное замужество с герцогом? Не ради меня мать выспрашивала о ваших предпочтениях? Не ради меня отец добывал приглашения на те балы, где «точно будет герцог Дартуар».

Каждое слово било точно в цель.

Оно вскрывало гнойник, который я сам себе запрещал замечать.

Я смотрел на нее и видел не «серую мышь», а зеркало, отражающее уродство их семьи. И мое собственное участие в этом спектакле.

Я сделал шаг вперед. Инстинктивно. Мне нужно было сократить дистанцию. Нужно было задавить это странное, липкое ощущение, которое ползло по коже вслед за ее словами. Ощущение, что она видит меня насквозь. Что она знает: я — часть механизма, который перемолол ее жизнь.

— Вы обвиняете меня в том, что у вас не было красивых платьев? — спросил я.

В моем голосе прорезались металлические нотки.

— Я констатирую факт, ваша светлость, — ответила она. Ее голос был ровным, но в нем слышалась сталь. — Вы были целью. Призом. Аннабель готовили к этому годами. А я… Я была фоном. Декорацией. Чтобы она сияла ярче.

Она замолчала. Тишина стала звенящей.

Я ждал, что она продолжит.

Что начнет умолять, жаловаться, требовать справедливости. Но она просто стояла. Смотрела на меня. И в этом взгляде было столько достоинства, сколько не было у всей ее родни, взятой вместе.

И тут меня накрыло.

Это не было похоже на то, что дракон испытывал к «истинной».

Там всегда был голод.

Здесь…

Я поймал себя на том, что любуюсь тем, как она держит удар.

И это было куда опаснее.

Это было нечто иное. Темное. Извращенное.

Мне понравилось.

Она не заискивает. Как ее подбородок слегка вздернут, демонстрируя линию шеи, хрупкую, но неподкупную.

Мне хотелось одновременно восхищаться ею и сломать ее. Ее хотелось поставить на колени. И смотреть, как она все равно поднимает подбородок.

Мне понравилось, как она злится. Не истерично, не мелко, а глубоко, холодно. Эта злость делала ее живой.

И я ловил себя на мысли, что хотел бы склониться к ней ближе, чтобы вдохнуть эту жизнь.

Она была штормом. Холодным, опасным, непредсказуемым.

И боги мне свидетели, мне нравилось стоять в эпицентре этого шторма.

Моя рука невольно потянулась к ней. Мне хотелось коснуться этого шторма. Схватить его за руку и посмотреть ей в глаза. Что я там увижу? Испуг? Удивление? Или что-то другое?

Я знал, что я хотел там увидеть.

Я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы она уходила.

Не хочу, чтобы она замолчала.

Хочу, чтобы она продолжала говорить. Чтобы ее голос, хриплый от напряжения,