Обман - Наталия Джастер

Поскольку стук дверного молотка разнесся бы эхом, я вместо этого тихонько постучала костяшками пальцев по деревянной поверхности. Я подождала, затем попробовала еще раз.

Ничего. Никакого ответа.

Из-под двери сочилась темнота. Поэт не казался из тех, кто ложится спать так рано. Он мог быть где угодно, занимаясь бог знает чем, кутя где-нибудь в этих залах или в городской таверне, очаровав стражников, чтобы они подняли решетку и пропустили его через ворота.

Он мог отправиться в один из местных борделей. Возможно, он взял с собой Элиота, намереваясь нанести еще больший ущерб моему другу.

Каждый день в сумерках я выкраивала свободную минутку из своих светских обязанностей, чтобы встретиться с Элиотом в руинах. Из множества тем, которые мы могли бы обсудить, он сосредоточился только на одной. Вместо того чтобы рассказывать мне о том, как поживает его семья, или о своих последних музыкальных начинаниях, он размышлял о Поэте и спрашивал моего совета.

До сих пор я давала нейтральные ответы. Я хотела ошибаться насчет Поэта. Он мог говорить правду о том, что планировал исправить ситуацию с Элиотом до того, как я прервала их в тот вечер.

Но это было три дня назад. Чем Поэт занимался все это время? Если он в ближайшее время ничего не скажет Элиоту, это сделаю я.

Я снова стукнула костяшками по фасаду. Дверь приоткрылась, щелчок защелки оглушил мои уши. Расчетливый шут не мог забыть запереть дверь, но по какой еще причине он оставил бы комнату незапертой?

Нерешительность и чувство вины остановили меня. В своей жизни я делала много вещей, но вторжение в чужую частную жизнь в их число не входило. Однако, если шут мог пробраться в мои покои с лентой, я сделаю то же самое.

Приказав себе быть быстрой, я толкнула дверь, шагнула в его покои и закрыла ее за собой. Лунный свет лился сквозь эркерные окна, бросая на пол синюю пленку.

Это было просторное помещение, содержащееся в идеальном порядке и украшенное в богатых оттенках и текстурах — прихожая, ведущая в спальню; темные деревянные панели; витражные стекла, изображающие свечи, которые гармонировали с настоящими свечами в настенных бра; обитые гобеленом стулья и пуфики, стоящие перед камином, достаточно широким и высоким, чтобы его хозяин мог встать в нем в полный рост.

Я задержалась, пораженная. Этот роскошный набор комнат не был похож на резиденцию человека с низким статусом.

На буфете стояла чаша на ножке, наполненная виноградом. Угловой книжный шкаф достигал потолка, его полки ломились от томов по истории, поэзии и порнографических романов. Туалетный столик был заставлен тонкими кисточками, пузырьками с пигментом и закрытыми баночками.

Один проход вел в ванную комнату с латунной ванной и стеклянной стеной, выходящей в сад, в то время как другой проход вел в просторную гардеробную, доверху забитую тканями, оттенки которых варьировались от черного до гранатового.

Пряный запах, исходивший от него, наполнил мои легкие.

Тяжелый сундук стоял открытым, наполненный реквизитом для его ремесла. Среди булав, сфер и колец с шипами на перевязи висел ряд кинжалов. Мои пальцы скользнули по рукояти одного из ножей, а затем резко отдернулись.

В гардеробную были встроены шкафы. На верхних полках в строгом порядке лежали вязаные вещи, сапоги и… я даже не знала, как это назвать.

Нахмурившись, я подошла ближе, чтобы осмотреть одну из каминных полок, где бок о бок стояли несколько контейнеров, обитых бархатом. В отделениях лежали: хлыст с бахромой на конце, богато украшенный стек для верховой езды, толстый шелковый шнур, элегантная красная маска с золотой отделкой и черная повязка на глаза.

Все это лежало там, изящно разложенное, как драгоценности.

Ошеломленная, я прищурилась. Три секунды спустя мое лицо расслабилось в понимании.

Это была Весна. Он был печально известным шутом.

Я знала, для чего нужны эти интимные предметы.

Я поспешно отвернулась от гардероба и отступила к спальне. Жар залил мое лицо. Я не могла сказать, было ли это вызвано скромностью или раскаянием.

Скорее всего, и тем, и другим. Я не имела права вот так вторгаться в его личное пространство.

Возвращаясь в спальню, мои глаза наткнулись на оконные портьеры с кисточками — и остановились на его кровати. Изысканная мебель стояла на центральном возвышении, матрас был застелен темно-зеленым покрывалом с горой подходящих подушек, каждый элемент был подчеркнут черным и золотым.

Это зрелище притянуло меня, мой пульс подскакивал с каждым шагом вторжения. Я ожидала увидеть рубиновую парчу, занавески с бахромой, четыре колонны фаллической формы и обнаженный автопортрет над изголовьем. Напротив, единственной деталью, оправдавшей мои ожидания, был темный шелковый халат. Он небрежно лежал на матрасе, его манжеты были расшиты перьями.

Я поймала себя на том, что мои губы дрогнули в улыбке, и тут же сжала их.

Хотя кровать и была заправлена, простыни были слегка помяты, словно прошлой ночью у него были гости.

Какие мужчины и женщины удостоились этой привилегии? И как часто?

Я представила себе шута, обнаженного и склонившегося над своей последней жертвой, его тело, вколачивающееся в их тела. По какой-то непостижимой причине этот образ заставил мои зубы сжаться.

Затем я подумала о Поэте, спящем в одиночестве, с обнаженной грудью, рельефными мышцами, сокращающимися в такт его дыханию, и рукой, небрежно закинутой за голову. Если он спал на спине, простыни могли сползти достаточно низко, чтобы обнажить изгибы его бедер и основание его…

Сезоны, простите меня. Я судорожно втянула воздух, сунула пальцы в мешочек и выхватила ленту. Если шут намеревался сделать меня своей мишенью, я нанесу ответный удар. Я наклонилась вперед, намереваясь стратегически правильно разместить алую полоску на подушках.

Щелкнула задвижка двери. Я резко выпрямилась, затем замерла, когда дверь содрогнулась. Ужас и странный трепет хлынули по моим венам. Я спрыгнула с возвышения, метнулась за ширму для переодевания и присела на корточки.

Шаги бесшумно скользнули в спальню. Шут мог жить громко, но двигался он тихо.

Сглотнув, я выглянула в щель в ширме. Появился профиль Поэта, его тело было закутано в длинный плащ с капюшоном, под которым виднелись простая рубашка и штаны. Никаких рисунков или макияжа, подчеркивающих его черты. По крайней мере, ничего, что я могла бы разглядеть, кроме сурьмы, подводящей глаза, и ногтей, покрытых лаком ей в тон.

Он сделал три шага, его сапоги глухо стукнули по полу. Затем он остановился, словно что-то заметив.

Тени изрезали его лицо. Эти зеленые глаза блеснули осознанием, а затем скользнули по комнате.