Обман - Наталия Джастер

Но мои мысли блуждали, как и все эти три дня с момента празднества в саду. Воспоминания о конфронтации всплывали на поверхность, заполняя голову непрошеными видениями. Клевер его глаз, сверкающий обидой, воинственностью и чем-то еще — чем-то чуждым и еще более разрушительным. Узоры, обвивающие эти сферы, похожие на железные ворота, закрытые для посторонних. Эта своенравная ухмылка, играющая в уголках его губ.

Я, желающая протянуть руку и стереть эту ухмылку, превратив ее в хмурый взгляд.

Он, делающий шаг ближе, бросающий мне вызов попробовать.

А затем мы, отстраняющиеся друг от друга и возвращающиеся на главную лужайку порознь, чтобы придворные не сделали ложных выводов. Моя попытка завести беседу с Королевами Зимы. Взгляд моей матери, поймавшей меня на том, что я разглядываю профиль Поэта, пока он переходил от одного гостя к другому.

Элиот в окружении Семерки. Мой друг, декламирующий слова старой баллады — как он обычно делал, когда его охватывала неуверенность — и затем украдкой поглядывающий на Поэта.

Поэт, наблюдающий за мной с другого конца лужайки. Я, изо всех сил пытающаяся оставаться невозмутимой.

Я прикоснулась к нему. Намеренно.

Никогда прежде я не прижималась ни к кому подобным образом. Мне это не понравилось. На самом деле, слово «понравилось» казалось слишком блеклым и неадекватным для того смятения, которое я испытала.

Сокрушительное давление в легких. Зуд по всей коже.

В этом мире женщины могли наследовать троны, не выходя замуж, или мы могли выбрать связать себя с кем-то навеки. Мы могли быть рыцарями или швеями. Могли быть воительницами, матерями или и теми, и другими одновременно. Это был наш выбор, но в то же время и нет.

Классовое разделение все еще царило. Ожидалось, что люди будут знать свое место в иерархии.

И тем не менее, компания шута выбила меня из колеи. Я чувствовала головокружение и подавленность, уверенность и ярость. Статус и иерархия перестали существовать.

Снимите шелуху с принцессы, и там окажется женщина. Снимите шелуху с женщины, и вы обнаружите сердце, которое либо ускоряет бег, либо замирает, в зависимости от того, что сказал или сделал мужчина. Независимо от моей власти, шут мог обезоружить меня. Он мог заставить меня делать то, чего я обычно не делаю, абсурдные вещи, вроде того, чтобы прикоснуться к нему в ответ.

Я использовала дерзкую тактику, чтобы заставить Поэта замолчать. Я бросила ему вызов своим прерывистым шепотом и слишком близким расстоянием.

Ощущения от близости с ним вернулись, принеся с собой неохотные проблески любопытства. Тянущая боль свила гнездо внизу моего тела, в том месте, о котором я позволяла себе думать лишь в редкие минуты беспомощности и разочарования.

Словно привязанное к моим мыслям, это самое интимное место сжалось. Внезапно обитый тканью стул показался слишком гладким, недостаточно жестким, чтобы облегчить эту пульсацию. Я заерзала, пока мое естество не потерлось о твердый край, угол, который, казалось, вцепился в ответ. Трение высекло искру, которая пронеслась вверх по бедрам.

Я замерла, что только усилило потребность. И когда я снова подалась бедрами к мебели, ощущение вернулось, на этот раз ярче и горячее. Дрожащий выдох сорвался с моих губ, так что я едва не вцепилась в стол. Это было ужасно и прекрасно, плохо и хорошо, жадно и жизненно необходимо.

Ложбинка между бедер жаждала повторения. Я вонзила зубы в нижнюю губу, потому что не должна была этого делать, потому что в этом не было смысла, потому что ни один нормальный человек не стал бы делать подобное о мебель.

Или стали бы? Любой в Весне знал бы ответ.

Он знал бы ответ.

Камин извивался и бросал обжигающие цвета на ковер. Я снова подалась вперед на сиденье, тихий звук сорвался с моих губ — и я уронила перо. Оно стукнулось о бумагу и скатилось за край.

Ахнув, я замерла. Затем вскочила со стула. Сгорая от стыда, я отошла на безопасное расстояние от пламени. Ни одна уважающая себя уроженка Осени не стала бы так унижаться.

Что на меня нашло? Зачем я это сделала?

И почему мне хочется сделать это снова?

Это, должно быть, проделки Весны. Этот Сезон испытывал меня. Пребывание здесь разрушало мое самообладание и здравый смысл.

Спустя несколько мгновений моя кожа остыла, пульсация в теле улеглась, и благословенное здравомыслие вернулось. А вместе с ним всплыло другое воспоминание, с которым я могла справиться.

Вы делаете дураками так называемых дураков.

Я опустилась в кресло. Слова Поэта оказались еще более могущественными, чем его физическое присутствие. И он был прав. То пятно смущения, которое я испытала во время пира, не шло ни в какое сравнение с тем, как мы позволяем обращаться с другими.

Другими. В этом тоже была проблема — в том, что мы позволяем себе думать о ком-то как о «других».

Я могла бы легко исписать страницы, оспаривая наши манифесты о равенстве и человечности. Я могла бы писать без остановки. Я могла это сделать.

Отец посоветовал бы мне думать, не зацикливаясь, а затем писать, не критикуя. Его наставления ставили меня в тупик, хотя мне так их не хватало. В мыслях я видела его лицо, морщинки вокруг его платиновых глаз, кривоватый наклон бороды, когда он улыбался, и Y-образный шрам от битвы на щеке.

Ком подступил к горлу. В отличие от деталей его лица, время затмило его голос. Годы растворили воспоминания о его баритоне, как вода поглощает капли крови.

Слезы защипали уголки глаз. Как бы я хотела, чтобы ты был здесь.

Дверь в прихожую со скрипом приоткрылась. Я быстро смахнула слезы и расправила плечи.

Мама вплыла в спальню. Полосы баклажанового атласа облегали ее изгибы, а ноги были босыми. Иногда придворные Весны делали так — бегали по замку босиком. От гостящей королевы ожидали соблюдения их обычаев.

Мама остановилась позади меня.

— Все в порядке? — спросила она мое отражение. — Не могу понять, ты светишься или у тебя температура.

Я выдавила печальную, но отстраненную улыбку:

— Это был долгий день.

— Тогда тебе нужно отдохнуть. Я пришла пожелать тебе спокойной ночи.

Неужели уже так поздно? Я взглянула на свечу, мерцающую на столе. Двенадцать линий, вырезанных на воске, указывали на прохождение каждого часа. И в самом деле, пламя догорело до следующей отметки.

— Как моя дорогая? — поинтересовалась мама.

— Дорогая, — ответила я ее двойнику в зеркале.

— Ты