Лотос и роза - Марья Зеленая

Не «у нас трудности в браке». Не «он бывает резок».

Я его ненавижу.

За страх. За боль. За унижение. За то, что превратил ее жизнь в кошмар.

А теперь еще и за это. За двадцать девушек, которых похитят, продадут, обрекут на такие страдания, что Виктория содрогалась от одной только мысли.

И теперь она знает о его планах. Могла бы предотвратить преступление. Спасти двадцать жизней. Но как?

Жалобы жены на мужа никто не воспримет всерьез. Ричард — герой войны, бравый офицер, джентльмен. Ее слово ничего не стоит против его.

Китайские власти? Виктория не знала языка, не знала, к кому обратиться. Не понимала, как устроена их система. И станут ли они вообще слушать англичанку?

Более того — у нее нет доказательств. Подслушанный разговор? Это ничего не доказывает. Ричард скажет, что она ослышалась. Или выдумала. Истеричка, мстящая мужу.

Я бессильна.

Она посмотрела в окно. Небо за стеклом светлело — приближался рассвет. Где-то в деревне двадцать девушек просыпаются в своих домах. Умываются. Завтракают. Смеются.

Еще не зная, что через несколько дней их привычной жизни настанет конец.

Виктория закрыла глаза. Губы беззвучно зашевелились:

— Помоги мне. Дай мне мужества. Подскажи, что делать. Как это остановить?

Она не знала, услышит ли Бог ее молитву. Поможет ли. Одно только знала наверняка:

Я должна это предотвратить!

Глава 11. Враг моего врага

Глава 11. Враг моего врага

Старый сампан покачивался на мутной воде Хуанпу. Лян сидел неподвижно, словно дремлющий лодочник после долгого дня работы. Но его взгляд сквозь прорехи соломенной шляпы был прикован к дому на набережной. Красная черепица. Светло-желтые стены. Два окна на втором этаже — одно из них кабинет.

Там должна быть карта. План рейда. Название деревни. Хоть что-нибудь.

— Двадцать крестьянок не стоят того, чтобы ставить под угрозу всю операцию, — сказал прошлой ночью Чжан Вэньбо. — Я отправлю запрос в Небесную Столицу. Пока не ответят — ничего не предпринимай.

— А если ответ придет слишком поздно?

Чжан затянулся трубкой. Выпустил дым.

— Тогда двадцать женщин будут потеряны. Такова цена войны, брат Лян.

Лян стиснул кулаки, вспоминая эти слова. Чжан Вэньбо, глава шанхайской ячейки, говорил, как генерал, просчитывающий потери на поле боя. Двадцать женщин против тайпинской шпионской сети. Простой расчет.

Но для Ляна это не было расчетом.

Это было клятвой, данной умирающей сестре: «Спаси хоть одну девушку от этой участи. Обещай мне».

— Обещаю, — беззвучно повторили его губы сейчас.

Чжан Вэньбо тоже потерял сестру — он сам сказал об этом в редкий миг откровенности. «Я и сам бы хотел спасти каждую женщину, каждого ребенка. Но на войне приходится делать выбор».

Лян сделал свой выбор сегодня, когда решил прийти сюда. Нарушить приказ. Проникнуть в дом Кэрроу. Найти информацию любой ценой.

Сумерки сгущались. В темной воде дрожала россыпь огней — окна домов, бумажные фонари на джонках, далекие огни варварских кораблей.

Дом Кэрроу постепенно погружался во тьму. Лян ждал. Терпение — первая добродетель шпиона.

В окне гостиной вдруг мелькнул силуэт. Тонкий, женский. Фигура подошла к стеклу и застыла — словно нарисованная тушью на шелке.

Виктория.

Лян не видел лица, только контур в освещенном окне — плечи, наклон головы. Что-то в этой неподвижности было странным. Не женщина, любующаяся вечерней рекой. Что-то другое. Печальное. Одинокое. Как птица в клетке, смотрящая в небо.

— Не мое дело, — сказал себе Лян, отводя глаза. Но через мгновение взгляд снова вернулся к окну. Силуэт медленно отступил вглубь комнаты и исчез.

Лян выдохнул — не заметил, что задерживал дыхание.

Час Собаки подходил к концу. Набережная давно опустела. Из переулка послышался топот носильщиков. Они поднесли к дому паланкин, опустили на землю.

Лян увидел, как Виктория вскочила с кресла. Метнулась к окну. Выглянула. Потом быстро отступила в центр комнаты и застыла в ожидании.

Из паланкина вылез Кэрроу. Оперся о раму, покачнулся. Выпрямился слишком резко, едва не потеряв равновесие.

Пьян.

Дверь открыл старик-дворецкий. Кэрроу вошел в дом.

Вскоре в окне появился его силуэт. Лян наблюдал за ними словно в театре теней. Кэрроу пересек комнату, остановился перед Викторией. Он говорил — резкие жесты, взмахи рукой. Она стояла неподвижно. Потом он оттолкнул ее за плечо — небрежно, как ненужную вещь. Виктория покачнулась и отступила.

Лян отвел глаза.Не его дело. Не его.

Через какое-то время свет в гостиной погас, а вскоре весь первый этаж погрузился во тьму — слуги, должно быть, тоже легли спать.

Час Свиньи медленно тек к концу. Лян ждал. Пока пьяный Кэрроу провалится в тяжелый сон. Пока дом окончательно затихнет.

Месяц поднялся выше. В тишине слышались только плеск воды у причалов, скрип канатов и далекий собачий лай.

Лян взялся за весло. Пора узнать, что хранит капитан Ричард Кэрроу в своем кабинете.

Сампан скользнул вдоль набережной, держась в тени джонок. Остановился у причала, которым днем пользовались торговцы и водоносы.

Лян привязал лодку к сваям, снял рыбацкую шляпу, стянул соломенный плащ. Под ним — черная одежда, сливающаяся с темнотой. Достал из-за пояса лоскут ткани, прикрыл нижнюю половину лица.

Он выбрался на причал и, проскользнув к углу здания, нырнул в узкий проход.

По глухой стене дома Кэрроу тянулась водосточная труба. Лян проверил ее прочность быстрым рывком. Выдержит. Быстро вскарабкался — монастырь научил не только бою, но и искусству двигаться бесшумно и легко.

Второй этаж. Узкий каменный карниз выступал из стены — шириной в пол ладони. Лян перенес вес, нашел опору для ног. Замер, осмотрелся. Потом медленно двинулся к фасаду, где был кабинет.

Окно закрыто, но не заперто ставнями. Лян достал тонкую проволоку, вставил между рамами, нащупал защелку. Надавил, повернул. Тихий щелчок.

Он потянул раму на себя, медленно, чтобы не скрипнули петли. Протиснулся внутрь. Замер. Прислушался.

Дом спал.

Лян достал огарок свечи. Чиркнул огнивом, прикрыл рукой, чтобы огонек не увидели снаружи. Тусклое желтое пятно осветило письменный стол.

Начал с верхнего ящика. Деловые письма, квитанции, счета. Ничего интересного.

Средний ящик. Перчатки, портсигар, писчие перья. Обычный хлам.

Нижний ящик — самый глубокий. Внутри — записная книжка в кожаном переплете поверх стопки бумаг.

Лян достал ее, поднес к свече. Почерк Кэрроу — резкий, угловатый. Даты, суммы, имена — некоторые китайские, написанные латиницей. Последняя запись — две недели назад. Ничего про деревню. Ничего про рейд.

Лян закрыл книжку, пролистнул остальные бумаги в ящике.