Единственная смертная для вампира - Айрин Валери

Я не пошла в академию. Я просто не могла. Я осталась в своей комнате, заперла дверь и села у окна, глядя на сад, который теперь казался мне зловещим.

Целый день я провела в тишине. Я пыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Я пыталась писать письмо деду, но рука не слушалась. Внутри меня росло предчувствие, что сегодня что-то случится. Что-то, что изменит всё.

Вечером, когда солнце уже начало клониться к закату, в дверь постучали. Я вздрогнула, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Госпожа, — раздался голос Мордака. Он звучал ровно, как всегда, но в нём слышалась та самая осторожность, которая появлялась у него каждый раз, когда он говорил о главе. — Глава приглашает вас на чай.

Эти слова ударили меня словно обухом по голове. Я почувствовала, как внутри меня всё оборвалось, и на мгновение мне показалось, что я сейчас упаду.

Чай. То же самое, что во сне. То же приглашение. Тот же голос.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как мои руки начинают дрожать. Я знала, что на предложение главы не могу отказаться.

— Хорошо, — услышала я свой голос, и он звучал ровно, почти спокойно. — Я спущусь через минуту.

Я подошла к шкафу и достала арбалет. Я проверила тетиву, убедилась, что стрела заряжена, и сунула его обратно. Затем я поправила платье, провела рукой по волосам и вышла из комнаты.

Коридор был пустым. Свечи горели в настенных подсвечниках, и их свет отбрасывал на стены длинные, причудливые тени. Я шла медленно, считая каждый шаг, и чувствовала, как внутри меня разрастается холодный страх.

Малая гостиная была освещена мягким светом камина. Глава сидел за столом, и на его лице застыло выражение, которое я не могла прочитать. Он выглядел довольным — слишком довольным, — и это настораживало меня больше, чем если бы он выглядел злым или расстроенным.

— Садись, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти по-отечески. — Я хотел поговорить с тобой до возвращения Себастьяна.

Я села напротив него, стараясь держать руки на коленях, чтобы он не заметил, как они дрожат. Он налил мне чай — тот самый, с запахом мяты и мёда — и молча показал на чашку.

Как и во сне. То же движение. Та же чашка. Тот же запах.

Я взяла чашку в руки, но пить не стала. Я просто делала вид, что собираюсь сделать глоток, но чай оставался нетронутым. Я смотрела на главу, и в моей голове проносились обрывки сна, которые теперь казались не просто сном, а предупреждением. Пророчеством.

Глава молча пил свой чай, и его глаза были полуприкрыты, словно он наслаждался каждым глотком. Он не смотрел на меня, и это было странно — он всегда смотрел на меня, всегда изучал.

— Ты знаешь, что я хочу для тебя только самого лучшего, — сказал он наконец, ставя чашку на блюдце. — Ты — часть нашей семьи. И я хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Я знаю, — ответила я, и мой голос звучал ровно, хотя внутри меня всё кричало о том, что нужно бежать.

Он улыбнулся, и в его улыбке было что-то, что заставило меня содрогнуться.

— Ты очень похожа на свою мать, — сказал он. — Она тоже была... упрямой. Никогда не слушалась. Всегда шла своей дорогой. И это стоило ей жизни.

Я замерла. Мои пальцы сжались на чашке так сильно, что я почувствовала, как фарфор начал нагреваться от тепла моих рук.

— Что вы знаете о моей матери? — спросила я, и в моём голосе послышалась сталь.

Глава усмехнулся, и в его усмешке не было ничего хорошего.

— Я знаю всё, — сказал он. — Я знаю, как она умерла. И я знаю, кто в этом виноват.

Я хотела спросить больше, но он поднялся, и его движение было резким, почти агрессивным.

— Сегодня поздно, — сказал он. — Мордак проводит тебя до комнаты.

Я встала, чувствуя, как мои ноги подкашиваются. Я вышла из гостиной, и Мордак уже ждал меня в коридоре.

— Пойдёмте, госпожа, — сказал он, и его голос звучал тихо, почти беззвучно.

Мы шли по коридору, и я чувствовала, как внутри меня поднимается паника. Когда мы дошли до моей двери, я остановилась и повернулась к нему.

— Мордак, — сказала я, и мой голос прозвучал почти умоляюще, — прошу, останься сегодня у моей спальни. Охраняй меня. Пожалуйста.

Старый вампир замер. На его лице появилось выражение, которое я не могла прочитать — смесь удивления, тревоги и чего-то ещё.

— Госпожа, я не могу покинуть свой пост, — сказал он, но в его голосе слышались колебания.

— Себастьян просил тебя защищать меня, — напомнила я, и я видела, как он колеблется.

Он помолчал несколько секунд, а затем кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я посторожу вашу дверь. Всю ночь.

Я почувствовала, как часть напряжения отпускает. Я зашла в комнату, закрыла дверь и заперла её на засов. Затем я подошла к шкафу, взяла арбалет и проверила, заряжена ли стрела.

Я не легла в кровать. Вместо этого я зашла в шкаф. Внутри среди моих платей было достаточно места.

Я залезла внутрь, прикрывая дверцу так, чтобы через щель видеть комнату, но чтобы меня не было видно.

Сжала арбалет в руках, чувствуя, как холодное дерево придаёт мне уверенности. Я сидела в тишине, и каждый звук, каждый шорох казался мне угрозой. Время тянулось медленно, и я считала минуты, пытаясь не провалиться в сон.

Наконец я услышала шаги в коридоре. Кто-то подошёл к двери, и я услышала приглушённые голоса.

— Глава зовёт, — раздался голос Ковена. Он звучал сухо, официально.

— Хорошо, — ответил Мордак, и в его голосе послышалось облегчение. — Я сейчас.

Я услышала, как его шаги удаляются в сторону лестницы. Тишина снова воцарилась в коридоре, но она была другой — тревожной, опасной.

И через несколько мгновений я услышала, как открылась дверь в мою комнату.

Я замерла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Сначала я ничего не видела — только тень, которая двигалась по комнате, приближаясь к кровати.

— Молоденькая, свеженькая, — раздался голос, и теперь я узнала его. Этот голос принадлежал главе. Тот самый, который я слышала во сне. Грубый, насмешливый, полный такой злобы, что у меня до сих пор мурашки бежали по коже.

Он подошёл к кровати и, не раздумывая, накинулся на неё. Он рвал одеяла, сбивал подушки, его движения были резкими, почти животными — с особой жестокостью он срывал покрывало, пытаясь добраться до того, кто, как он думал, лежал там.