Единственная смертная для вампира - Айрин Валери

Его голос звучал вкрадчиво, почти интимно. Он смотрел мне в глаза так глубоко, что я почувствовала себя пойманной, загнанной в угол его взглядом. Я отдёрнула подбородок, резко, почти грубо, и отвернулась.

— И всё же, — выдавила я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, — я могла не брать арбалет. Я могла просто лечь спать.

Себастьян бесшумно опустился на подлокотник моего кресла, нависая надо мной. Его близость обжигала, воздух между нами стал плотным, тягучим. Он медленно протянул руку и провёл костяшками пальцев по моей щеке — легко, едва ощутимо, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Затем другой рукой он снял очки, не сводя с меня глаз, и наклонился.

Я замерла, не в силах вздохнуть.

Его губы коснулись моих — сначала мягко, почти робко, но в этом касании чувствовалась сила, которую он сдерживал с трудом. Поцелуй углубился, и мир перестал существовать. Я растворилась в нём: в терпком запахе его одеколона, в теплоте его дыхания, в том, как его пальцы скользнули мне в волосы, притягивая ближе. Мои руки, будто сами собой, легли ему на грудь, чувствуя биение его сердца — оно стучало так же бешено, как моё. Его губы были прохладными и настойчивыми, они дразнили, заставляя забыть, где я, кто я и зачем мы говорили. Мгновение растянулось в вечность, а когда он отстранился, я всё ещё чувствовала это тепло на своих губах, дрожащую поволоку в глазах и пустоту там, где только что был он.

Себастьян провёл большим пальцем по моей нижней губе, стирая невидимую каплю, и тихо произнёс:

— Я был рядом, Лили. Всю эту ночь.

Я смотрела на него и никак не могла понять, что только что произошло. Он поцеловал меня. В моей голове всё смешалось — гнев, растерянность, это дурацкое тепло, всё ещё пульсирующее на губах. Я опустила глаза и почувствовала, как щёки заливает предательским румянцем.

— Это был твой первый поцелуй? — спросил он, и в его голосе послышалась едва уловимая хрипотца. Я услышала в ней то, чего он не сказал вслух: он хотел продолжения. Хотел так же сильно, как я пыталась отрицать, что хочу этого сама.

Я подняла на него взгляд, но слова застряли где-то в горле. Откуда-то из глубины поднялась злость — на него, на ситуацию, на себя за то, что не оттолкнула его сразу. Мне захотелось ударить его. Сильно. Чтобы стереть эту самодовольную улыбку, чтобы вернуть себе контроль.

Себастьян, будто прочитав мои мысли, мягко усмехнулся.

— Бей. Я ведь сам напросился.

И эта улыбка — дерзкая, тёплая, опасная — стала последней каплей.

Я занесла руку, но вместо того чтобы ударить, вцепилась пальцами в его рубашку, притянула к себе и сама впилась в его губы. Жадно, зло, вымещая всю свою растерянность. Он ответил мгновенно — его руки обхватили мою талию, рывком приподняли меня, и я оказалась у него на коленях, прижатая к его груди. Поцелуй стал глубже, грубее, в нём больше не было той робкой нежности, с которой он начал — только голод, только тлеющий огонь, который мы оба так долго сдерживали.

Его пальцы запутались в моих волосах, чуть оттягивая голову назад, открывая шею, и я почувствовала, как его губы скользят по моей челюсти вниз, оставляя горячие, влажные дорожки. Я выдохнула его имя — или только подумала, что выдохнула, — и сама потянулась к нему, вцепившись в его плечи. Сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах, и всё, что было до этого момента, — все вопросы, все обвинения, — исчезло, растворилось в этом бешеном ритме.

Себастьян снова накрыл мои губы своими, и я почувствовала, как его руки скользнули ниже, сжимая мои бёдра, притягивая ещё ближе. Я застонала — тихо, почти неслышно, но он услышал. Его дыхание сбилось, стало тяжелее, и он оторвался от моих губ лишь на мгновение, чтобы прошептать хрипло:

— Лили...

Моё имя в его устах прозвучало как мольба. Или как предупреждение.

Я не слушала. Я сама потянулась к его шее, целуя горячую кожу. Его руки сжались сильнее, он поднялся с подлокотника кресла, прижимая меня к себе, и я обхватила его ногами, не разрывая поцелуя. Он сделал несколько шагов, и я ощутила спиной что-то твёрдое — должно быть, стену. Он вжал меня в неё, нависая сверху, и его тело было горячим, напряжённым, дрожащим от сдерживаемой силы.

Его ладонь легла на мое бедро, скользнула под край ночной рубашки, касаясь обнажённой кожи, и я вздрогнула, выгнулась ему навстречу. Он тихо зарычал — не то от удовольствия, не то от того, что терял контроль, — и его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы.

— Если ты сейчас не скажешь "нет", — его голос превратился в низкий, хриплый шёпот прямо у моего уха, и я почувствовала, как его губы касаются мочки, — я не смогу остановиться.

Я открыла глаза, с трудом фокусируя взгляд на его лице, и увидела, что его зрачки расширены, дыхание сбито, а на скулах — лихорадочный румянец.

Я облизнула пересохшие губы, чувствуя их припухлость, и, глядя ему прямо в глаза, выдохнула:

— А кто сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался?

Он замер на долю секунды, будто проверяя, не ослышался ли. А затем его улыбка стала тёмной, почти хищной.

— Безрассудная, — прошептал он, но в этом слове не было осуждения — только обжигающее, всепоглощающее желание.

Схватив меня за бёдра, с грубой силой, он оттолкнулся от стены и понёс меня — я даже не заметила, когда мы пересекли комнату, — и вдруг я почувствовала под спиной прохладный шёлк постели, сбитой с рваной. Он опустил меня на неё медленно, но в его движениях чувствовалась пульсирующая энергия, едва сдерживаемая. Его руки скользнули вверх, чуть приподнимая мою рубашку, и он замер, глядя сверху вниз, разглядывая меня так, будто я была чем-то драгоценным и запретным одновременно.

Его пальцы осторожно коснулись моего лица, провели по линии скулы, по шее, спустились к ключице. Я чувствовала каждое его прикосновение как электрический разряд. Он наклонился, и его губы задели мою шею, спускаясь ниже, туда, где бился мой пульс.

— Я хочу запомнить каждую секунду этой ночи, — выдохнул он.

И его голос — низкий, срывающийся — был единственным, что я слышала, кроме собственного бешеного сердца.

Наши губы всё ещё горели друг от друга, дыхание смешалось в один прерывистый ритм, а пальцы Себастьяна уже начинали расстёгивать пуговицы на моей рубашке