Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

– Грузия, слушай! Меня зовут Нинелла. Ты слышала мой голос, ты видела мое лицо. Я была подружкой Сандро, точнее, спала с ним все это время. Мы говорили о честности и братстве. О правильных словах и правильных жестах. Сегодня я скажу проще.

Я остановилась. Дала паузу, чувствуя, что нужные слова придут сами:

– Мы врем. Друг другу. Себе. И этой стране.

Я почувствовала, как мир тянется ко мне, хоть не за правдой, но хотя бы за зрелищем. В прямом эфире я дернула одним плечом –  лямка моего платья упала, затем другим и прикрыла грудь ладонями, не прячась, но и не выставляясь.

Я посмотрела прямо в камеру.

– TBILISOUL должен быть закрыт. Не потому, что он опасен, а потому, что он пуст. Это объединение вредит внутренней политике страны. Это не приносит ничего, кроме разрушения. Давайте похороним свои иллюзии.

Я стою в свете полуденного солнца и заявляю, что «…сегодня полиция арестовала Ираклия Габунию, который не имеет никакого отношения к несанкционированной акции, на которой пострадали люди. Этот человек никогда не занимался порчей государственного имущества и не занимался подрывом общественного согласия. Действительные идеологи TBILISOUL – Сандро и Мариам».

Сейчас я знаю, что Сандро исчез прежде, чем его успели обвинить в организации оппозиционной группы. Говорили, что его вывезли на фургоне в сторону аэропорта, что он пытался заехать в консульство и встретиться с высшими чинами, но ему не разрешили этого сделать. Некоторые говорили, что он просто бежал, как бегут все маленькие диктаторы, когда слышат, что им пришел конец. Мариам, по слухам, уехала позже. Она взяла с собой только сумку и серию фотографий, которые вскоре окажутся в Берлине. Вся Грузия еще долгое время говорила о «голой Нинелле». Канал официально закрыли. Ираклий вышел из тюрьмы в ноябре 2028 года и полностью исчез с радаров. Но пока я заканчивала эфир:

– Я не героиня. Я свидетель. И свидетельство –  это то, что остается, когда гаснет свет. –  Я чуть наклонилась к камере: «Грузия, теперь говори только ты».

Вечером я наконец осмелилась и набрала номер Ии по памяти. Не знаю, что я хотела ей сказать. Зачем звоню. Прошло много времени с тех пор, как мы виделись последний раз, но я постоянно разговаривала с ее проекцией внутри меня. Я уже не знала, как сильно они отличались. Внутренняя Ия знала, что происходит со мной, ругала и поддерживала. Что знала настоящая Ия, я не имела никакого понятия. Но захотелось сделать это легко и спонтанно.

– Нино? –  перепросила она.

– Ия! Я возвращаюсь!

Она бросила трубку.

Накануне отъезда я оглядела квартиру, которая, пусть и на короткое время, стала мне настоящим домом. Я оставила здесь все свои вещи. Взяла диск Цоя и отправила в сумку:

– Витя, мы летим домой.

Глава 23

Весь полет до Петербурга я думала о том, что со мной произошло, и о том, что со мной не произошло. Я больше никогда не возвращалась в Тбилиси, но Грузия с тех пор стала для меня символом свободы и куража. Я повстречала людей, оставивших в моем сердце глубокий след. Со временем мне удалось посмотреть на них новыми глазами. Все они не отдельные люди, они всего лишь мое отражение. Мой инстинктивный порыв видеть в людях свои черты потряс меня до глубины души, да так, что я стала сомневаться, существуют ли они на самом деле. Лука Гацерелия –  моя вытесненная радость. Смех, которого я теперь боюсь. Он шумный, веселый, бесстыдный. Под всем этим –  глубокая печаль. У него умер брат, но он жрет и смеется, потому что иначе не выдержит. Он напоминает мне, какой я была раньше и какой смогу быть снова, если прощу себя. Ираклий Габуния –  упущенная любовь. «Когда уходит человек, нужно кричать ему вслед как сумасшедший», –  сказал Ираклий и напомнил, как легко все потерять из-за гордости. Мариам Читанава –  моя вина перед детьми. Наконец, Сандро Абуладзе. Может, не кто иной, как я сама?

В самолете, который нес меня в Петербург, я корила себя за то, что к своим годам так и не научилась разбираться в людях. Мне до сих пор не верилось, что Сандро оказался каким-то другим человеком, чем все мы представляли. Нет, никто не ждал от него доброты и человечности, но мы ожидали, чтобы он хотя бы следовал своим же декларированным принципам. Видеть человеческие недостатки и принимать их – допустим, это я могу, но внезапность перемен меня пугала и расстраивала. Это значило, что никому доверять нельзя. Еще полчаса я размышляла о том, что никакой я не экстрасенс, –  картина Мариам так и осталась в Тбилиси незаконченной, и у меня не было ни одного шанса повесить ее в собственной спальне. Значит, воспоминания в кабинете Николая Васильевича могли быть моей фантазией. Как объяснить то, что полтора года назад я видела картину, которую Мариам еще даже не начала рисовать, мне было непонятно.

За пару часов до прилета я думала не об Алексее Александровиче и даже не о мальчиках. Об Ии. Я ожидала чего угодно, только не того, что она положит трубку. В ее молчании меня выбесило каждое слово, которое она не сказала. Я хотела заставить ее высказать мне все, что она думает: «Какого хрена ты ко мне привязалась, Нино? Я осуждаю тебя за все, что ты сделала. Мне невыносима мысль, что ты могла уехать и бросить всех нас». Но она промолчала, и мне от нее досталась лишь убийственная тишина. Вспомнив наш разговор с Алисой, я стала подозревать, что дело не только в детях. Ия рассердилась на то, что у нас с Алиской один секрет на двоих. Обиделась, что я сказала Алисе что-то, что утаила от нее. Что, Ия, дело в том, что я перестала быть прозрачной?

Я сошла с трапа, увидела серое небо и зарыдала. Для меня настало неопределенное время: пора было соединить прежнюю и новую себя.

– Проезжайте туда, –  сказала я таксисту, указывая на мерцающий дворец с облупленными колоннами цвета взбитых сливок на углу Невского и набережной Фонтанки. Теплое свечение окон спорило с холодной синевой проспекта, и в этой контрастности здание казалось моложе, чем было на самом деле. –  Остановите здесь.

Я вытащила дорожную сумку и вышла в пятнадцати минутах от собственного дома, чтобы вспомнить воздух отвергнутого города. Я перешла Аничков мост и потом не спеша двинулась вдоль набережной: снежная пыль поднималась с ледяной дороги, превращая