Мистер Октябрь - Николь С. Гудин

даже не просто образы того, как я трахаю ее, она там, на моей кухне, нервно наблюдает и ждет, когда я заговорю, или улыбается мне, когда думает, что я не обращаю на нее внимания.

Я могу представить, как она нежится на солнце возле моего бассейна, слышу, как она поет в душе, когда думает, что шум воды заглушает звук.

Блядь.

Мне нужно привести мысли в порядок, пока я не сделал что-нибудь глупое, например, проникся чувствами к этой девушке.

Моей девушке. Мой мозг поправляет меня.

Телефон звонит, и я хватаю его, видя имя Чака на экране.

— Да? — говорю я, снова беру карандаш и начинаю рисовать на полях листка.

— Просто проверяю, как дела.

Я жду несколько секунд, пока он заговорит и скажет мне то, для чего, черт возьми, мне вообще позвонил.

— Как дела с девушкой?

Я щелкаю языком.

— Билли. Ее зовут Билли. И хорошо.

— Хорошо? Это высокая оценка с твоей стороны.

— Да, все нормально, к тому же, не так уж трудно сидеть здесь и заниматься всякой херней.

Он замолкает на мгновение.

— Думаешь, она готова к завтрашнему вечеру?

Думаю ли я, что Билли сможет вести себя как безумно влюбленная подружка перед прессой? Да, думаю, что да. На самом деле, меня беспокоит тот факт, что, по-моему, ей даже не придется это играть.

— Она готова.

— Ты ее уже трахнул?

— Нет, какого хрена? — возражаю я слишком быстро, его вопрос застает меня врасплох.

Он стонет.

— Ты это сделал. Черт возьми, Мэйсон, я дал тебе всего одно указание.

Теперь моя очередь молчать.

— Говорю тебе, парень, ничем хорошим это не кончится.

— Она знает, как обстоят дела. И не против.

— Тот факт, что ты в это веришь, бесит меня больше всего.

— Оставь это, — говорю я ему решительным тоном.

— Ладно… — вздыхает он. — Но, когда все пойдет наперекосяк, не проси меня исправить это за тебя.

Я кладу трубку и бросаю телефон на сиденье рядом с собой.

Только взглянув на лист бумаги, лежащий передо мной, я понимаю, что назвал свою последнюю песню.

— Блядь, — бормочу я, глядя на слово «Сладкая», которое смотрит на меня в ответ.

Чак прав. Ни чем хорошим это не закончится.

* * *

Она вскрикивает, когда я выхожу из тени и поднимаю ее задницу на стол.

— Мэйсон, ты меня напугал.

Я устраиваюсь между ее ног, наблюдая, как вздымается и опускается ее грудь.

— Я получил сообщение Эйвери, — хриплю я.

Она краснеет и втягивает нижнюю губу в рот, покусывая ее, пока обдумывает свой ответ.

— Я просила ее не отправлять это, — наконец говорит она, опустив подбородок, чтобы избежать моего взгляда. Она смущена сексуальной фотографией, на которой одета в милое дерьмо, но ей не стоит этого делать, поскольку половина женщин в мире, вероятно, убили бы за то, чтобы выглядеть так же хорошо.

Я придвигаюсь к ней ближе, и она руками обвивает мою шею.

— Это было чертовски сексуально, сладкая.

Она поднимает взгляд, и ее ореховые глаза снова фокусируются на мне.

— Правда?

Рычание вырывается из глубины моего горла.

— Я сходил с ума, ожидая, когда ты вернешься домой с тех пор, как она прислала это.

Ненавижу, как это звучит: «дом» и «она» в одном предложении, как будто, так и должно быть.

Она мило улыбается.

— Ты ждал меня, Мэйсон Леннокс?

В ее тоне правильное сочетание дерзости и невинности.

— Ждал, — честно отвечаю я хоть раз в своей чертовой жизни.

— Мне это нравится.

Я уверен, что мне не нравится, но… что есть, то есть.

— Что ты собираешься делать со мной теперь, когда я пришла к тебе? — ее пальцы перебирают волосы на моем затылке, и я сопротивляюсь желанию мурлыкать, как гребаный котенок.

Я мрачно усмехаюсь.

— Ты даже представить себе не можешь.

Она подается вперед, и я чувствую, как ее ноги скрещиваются у моей задницы.

Она хочет, чтобы я нес ее, и я только рад сделать это для нее.

Мы идем, она в моих объятиях, наши глаза не отрываются друг от друга, пока я не подхожу к дивану и не опускаюсь, усаживая ее к себе на колени.

Она наклоняет голову, ее длинные темные волосы рассыпаются по плечам, закрывая половину лица.

Какая же она охуенная.

— Я закончил песню, — говорю я, даже не успев додумать мысль до конца.

Она замирает, ее глаза расширяются.

— Закончил? — нерешительно спрашивает она.

Я знаю, почему она осторожничает — это первая крупица информации о моей музыке, которую я добровольно предоставляю ей за все это время.

Я киваю.

— Держу пари, это потрясающе, — шепчет она, и тот факт, что она не настаивает на большем, только заставляет меня хотеть дать ей это.

Тишина окутывает нас. На улице темно, лунный свет отражается на поверхности бассейна. Я отпустил Морриса этим вечером, чтобы мы с Билли могли побыть наедине в не самых укромных уголках этого дома.

Она провожает меня взглядом через большие открытые стеклянные двери и удовлетворенно вздыхает.

— Я поработал с твоей мелодией.

Ее взгляд возвращается к моему.

— Ты серьезно?

— Я когда-нибудь шучу?

Она качает головой, и, черт возьми, мне очень приятно, что на этот раз она чувствует, что может ответить на этот вопрос.

— Нет. Хотя, думаю, ты мог бы.

Я наклоняю голову, с любопытством изучая ее лицо.

— Шутить, я имею в виду... — настаивает она. — Я не думаю, что ты хочешь быть таким серьезным все время. И вижу этот изгиб твоих губ, когда ты не думаешь, что я смотрю. Я слышу твой смех, когда ты думаешь, что никто тебя не слышит. Ты не одурачишь меня, Мэйс.

Я одновременно ненавижу и люблю то, как хорошо она, кажется, знает меня после столь короткого времени. Это подозрительно и похоже на то, что я позволил кому-то приблизиться ко мне, а этого я не хочу допускать.

— Мэйс? — спрашиваю я, подмечая, как небрежно она использует это прозвище.

Она пожимает плечом.

— Я думаю, что, если ты все время называешь меня «сладкой», то меньшее, что я могу сделать, это убрать пару букв из твоего имени.

Я откидываю голову назад и закрываю глаза. Черт. Прозвища. Дальше у нас появится гребаное имя для пары — если общественность еще не дала нам его, и люди будут шипперить нас, или что они там, блядь, делают в наши дни.

Я должен обратить на это внимание. Чак прав на сто процентов — ничем хорошим это не закончится.

Она вплетает пальцы в мои волосы и наклоняет голову вперед.

— Не убегай, — просит она, мольба