Порочный грешник - М. Джеймс

И моё предательское сердце замирает при виде него.

На нём тёмно-серые спортивные штаны, на ткани которых виден контур его члена, толстого даже в расслабленном состоянии, с неровными краями из-за пирсинга. Я сжимаю губы, чтобы не облизывать их, вспоминая, каково это — ощущать его член у себя во рту.

Спортивные штаны низко сидят на бёдрах, обнажая полоску подтянутого живота и тёмные волосы между штанами и чёрной футболкой, которая облегает все его мышцы. На его руках видны чернила, и я отвожу взгляд, не желая пытаться разглядеть его татуировки и в итоге пялиться на них.

Под глазами у него небольшие тени, как будто он тоже плохо спал, но в остальном он выглядит нормально. Его волосы влажные, зачёсаны назад и вьются у шеи. Я с трудом сглатываю, чувствуя, как пересыхает во рту.

Такому мужчине нельзя позволять выглядеть так. Это несправедливо.

Цезарь ставит поднос, который держит в руках, на комод, и, нахмурившись, смотрит на меня.

— Ты не выглядишь выспавшейся. — Его взгляд падает на идеально заправленную кровать.

— Это потому, что я не спала. — Вызывающе смотрю на него.

Он выдыхает, потирает затылок и устало смотрит на меня.

— Бриджит, тебе нужно отдохнуть.

— Отвали, — мило улыбаюсь я ему, и он подталкивает ко мне поднос.

— Я принёс завтрак. Поешь, а потом вздремни. По-настоящему вздремни. Тебе нужны еда и сон...

У меня слюнки текут от запаха еды. Там точно есть бекон, апельсиновый сок и что-то вроде сладкой липкой выпечки. Кажется, ещё и яйца. В животе предательски урчит, напоминая, что я ничего не ела с тех пор, как вчера вечером съела спагетти на ужин.

— Иди к чёрту, — говорю я ему, не вставая с пола.

Его губы дёргаются, а лицо выражает раздражение.

— Я подумал, что ты, наверное, голодна. Сейчас важно, чтобы ты регулярно ела, ради ребёнка. То же самое касается сна, Бриджит. Я сделаю всё возможное, чтобы позаботиться о тебе, но…

От того, как небрежно он упоминает нашего ребёнка, словно имеет право беспокоиться о его благополучии после того, что он сделал, у меня перед глазами всё расплывается от ярости. Я вскакиваю на ноги, и Цезарь поднимает руки в жесте, который, возможно, должен был меня успокоить.

Но он производит противоположный эффект.

— Не смей, — рычу я, надвигаясь на него. — Не смей стоять здесь и притворяться, что тебе не всё равно на этого ребёнка, когда ты только что оторвал меня от всего, что я знаю и люблю.

— Бриджит…

— Нет! — Я смотрю на него сверху вниз, сжимая руки в кулаки. Я чувствую его запах: запах его кожи без одеколона, только мыло и свежий мужской аромат. У меня сводит желудок. Его тёмно-синие глаза встречаются с моими, и по моей спине пробегает дрожь, которую я называю отвращением. — Ты не смеешь произносить моё имя. Ты не смеешь вести себя так, будто делаешь это ради кого-то, кроме себя.

— Я делаю это ради всех нас, — тихо говорит он. — Ради тебя, ради меня, ради нашего ребёнка. Со временем ты это поймёшь.

— Единственное, что я понимаю, так это то, что ты чудовище.

Что-то мелькает на его лице, может быть, обида или гнев, но это проходит так быстро, что, возможно, мне это показалось.

— Во мне много чего есть, красавица, но я не чудовище. Только не для тебя.

— Перестань называть меня так! — Рычу я. — Ты похитил меня!

— Я привёл тебя домой. — Его лицо непроницаемо, и мне хочется снова его ударить.

Что-то внутри меня надламывается.

— Это не мой дом! — Слова вырываются из моего горла, грубые и отчаянные. — Мой дом, это тот гараж, тот дом, всё, что оставил мне отец. Всё, что ты у меня отнял!

— Твой отец мёртв, — говорит Цезарь мягким, но твёрдым голосом. — Он больше не может тебя защитить. Но я могу. От всех, кто может причинить тебе боль. От всех, кто может причинить боль нашему ребёнку. От бедности, нужды и одиночества. Я могу защитить тебя от всего этого, Бриджит...

Упоминание об отце бьёт наотмашь, и на мгновение я перестаю дышать. Горе всё ещё так близко, так осязаемо, и от того, что Цезарь использует его как оружие, у меня темнеет в глазах.

Я бросаюсь на него

Я никогда в жизни не участвовала в настоящей драке, но ярость делает меня безрассудной. Я целюсь ему в лицо, в горло, во всё, до чего могу дотянуться, мои ногти жаждут коснуться плоти. На долю секунды я застаю его врасплох и испытываю дикое удовлетворение, когда мои ногти царапают его щёку, оставляя тонкие красные полосы.

Но потом в дело вступает его подготовка.

Он двигается быстрее, чем можно было бы ожидать от человека его комплекции. Он хватает меня за запястья и разворачивает так, что моя спина прижимается к его груди, а руки оказываются скрещёнными на груди и обездвиженными его гораздо более крупными руками. Я чувствую каждый сантиметр его тела: твёрдую стену мышц, тепло его тела, ровное дыхание, которое резко контрастирует с моими прерывистыми вздохами. По моей коже пробегает жар, и я чувствую, как он прижимается ко мне, как его возбуждение нарастает с каждой секундой, пока я прижата к его телу.

— Отпусти меня, — задыхаясь, борюсь я с его хваткой. Но он намного сильнее меня, и из-за того, как он меня держит, я не могу вырваться.

— Только когда ты успокоишься, — шепчет он мне на ухо низким и грубым голосом. — Я не хочу причинять тебе боль, Бриджит. Я никогда не причиню тебе боль. Но и тебе я не позволю причинить себе боль.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я и чувствую, как он замирает позади меня.

— Я знаю, — тихо говорит он. — Но это изменится. Что не изменится, так это то, что нам нужно сделать.

В его голосе звучит что-то почти уязвимое, как будто он пытается убедить в этом не только меня, но и себя, и это заставляет меня на мгновение прекратить сопротивление. Он слегка ослабляет хватку, но не отпускает меня, и я ещё острее ощущаю, как мы расположены друг относительно друга. Как моё тело прижимается к его, как его дыхание шевелит волосы у меня на виске, и несмотря на всё — похищение, тюремное заключение, полное разрушение моей жизни, моё тело по-прежнему предательски реагирует на его близость жаром, разливающимся внизу живота.

Я чувствую его крепкие мышцы и твёрдый член, чувствую всё то