Порочный грешник - М. Джеймс

— Ты не сможешь удержать клиентов, — резко отвечает она. — Когда меня не будет, они уйдут в другое место.

— Мы найдём решение. — Вздыхаю я. — Мне не пришлось бы тебя забирать силой, если бы я мог быть уверен, что ты вернёшься домой ко мне.

— Это не мой дом, — шипит она. — Ты украл меня из моего дома. Ты гребаный мудак…

— Я отец твоего ребёнка, — просто говорю я. — И я буду заботиться о вас обоих, хочешь ты этого или нет.

Она долго смотрит на меня, и я вижу, как работает её мозг, пытаясь найти лазейку, выход. Но его нет. Больше нет.

— Я никогда тебя за это не прощу, — тихо говорит она.

Эти слова ранят, как она и хотела. Нет, они обжигают, проникают в самое сердце, прожигают меня насквозь. Она не это имела в виду, говорю я себе. Она поймёт и простит меня. Но сейчас мне нужно проявить силу. Мне нужно, чтобы она поняла, что всё изменилось.

— Тебе не нужно меня прощать, — отвечаю я. — Тебе просто нужно это принять.

Я делаю шаг назад, к двери, и она понимает, что сейчас произойдёт.

— Цезарь, подожди…

Но я уже закрываю дверь и поворачиваю ключ в замке. Звук эхом разносится по коридору, окончательный и бесповоротный.

Почти сразу я слышу, как она колотит в дверь с другой стороны и выкрикивает моё имя. Но я не оборачиваюсь. Я не могу. Это для её же блага, и для блага нашего ребёнка. В конце концов она это поймёт.

Я уже на полпути к выходу, когда слышу её голос, теперь более отчётливый, как будто она прижалась к двери.

— Ты думаешь, что победил, — кричит она, и в её голосе звучит обещание, от которого у меня стынет кровь в жилах. — Но ты даже не представляешь, какого врага ты нажил.

ГЛАВА 9

БРИДЖИТ

Первое, что я делаю после того, как Цезарь запирает меня в этой комнате, — это кричу.

Сначала я выкрикиваю его имя, пока не слышу, как затихают его шаги, и понимаю, что он оставил меня здесь. А потом я просто кричу: грубый, первобытный звук ярости вырывается из моего горла и эхом отражается от искусно расписанных стен того, что, я уверена, он считает идеальной тюрьмой. Этот звук удивляет даже меня своей силой, он исходит откуда-то из глубины, о существовании которой я даже не подозревала.

Я кричу до тех пор, пока не начинает болеть горло. Когда голос отказывает мне, я колочу в дверь обоими кулаками до тех пор, пока костяшки не начинают кровоточить. Дверь не поддаётся. Конечно, не поддаётся. Зная его, я предполагаю, что она укреплена… зная, что он за человек. Человек, который похищает беременных женщин.

Когда стук не помогает, я осматриваю каждый сантиметр комнаты с той методичной точностью, которой научил меня отец, когда мы разбирали неподатливый двигатель. Должен быть выход. Выход есть всегда, если ты достаточно умён, чтобы его найти.

Из окон от пола до потолка открывается захватывающий вид на ночной Майами, от которого у меня, наверное, перехватило бы дыхание при других обстоятельствах. Сейчас я могу думать только о том, что мы явно находимся на высоте нескольких десятков этажей. Даже если бы я могла открыть окна, а я не могу, потому что они не открываются, прыжок был бы самоубийством.

А мне сейчас нужно думать не только о себе.

Моя рука инстинктивно тянется к животу, который пока плоский, но уже хранит тайну, которую я не должна была выдавать. От этого напоминания у меня в горле встаёт ком из эмоций, которые я не готова анализировать. Любовь, страх, желание защитить, и под всем этим жгучая ярость на Цезаря за то, что он поставил нас обоих в такое положение.

Мне не нужно было ничего говорить. Мне не нужно было делать ставку на то, что он уйдёт, что он сбежит от ответственности.

Вместо этого он решил, что, войдя в меня, он сделал меня своей.

Из ванной тоже не выбраться. Там есть только маленькое окошко, но оно слишком высоко и слишком маленькое. Ни панелей доступа, ни удобных вентиляционных отверстий, как в фильмах. Только дорогой мрамор и светильники, которые, вероятно, стоят больше, чем я зарабатываю за год. Здесь всё безумно роскошно, это демонстрация богатства, и мне неуютно находиться здесь. Мне здесь не место.

Моё место в моём старом доме со скрипучими трубами и стёганым одеялом, которое мама сшила мне на кровать. На моей крошечной кухне с пожелтевшим линолеумом, который я не хочу менять, потому что сама помогала родителям его выбирать, когда была ребёнком. В гараже, с которым я никак не могу расстаться, который с трудом продолжаю содержать, а теперь...

У меня перехватывает дыхание, и я возвращаюсь в спальню, оглядываю её, чтобы не расплакаться.

Сама спальня больше, чем вся моя гостиная дома. Здесь стоит кровать размера «кинг-сайз» с белоснежным постельным бельём и стёганым одеялом из серой тафты, элегантная мебель, которая выглядит так, будто сошла со страниц журнала, и картины на стенах, которые, вероятно, стоят целое состояние. Здесь красиво, холодно и совершенно безлико, как в номере дорогого отеля. Готова поспорить на деньги, которых у меня нет, что это место оформлял дизайнер интерьеров, а не Цезарь. Скорее всего, он не принимал никакого участия в оформлении.

Это удивительно красивая и очень дорогая клетка.

Я измотана и должна бы лечь спать, но я слишком взвинчена. К тому же мне кажется, что забраться в эту огромную кровать и уснуть здесь, это уступка, как будто я признаю его победу. Вместо этого я снова обыскиваю всю комнату в поисках пути к отступлению, а затем чего-нибудь, что можно использовать в качестве оружия. Здесь нет ни телефона, ни чего-то действительно полезного. Я могла бы швырнуть в него тяжёлую лампу, и, скорее всего, так и сделаю, но больше мне нечем его ударить. Вешалки в шкафу пристёгнуты, как в отелях.

Всё это место похоже на отель, причём более роскошный, чем все те, в которых я когда-либо останавливалась, и мне здесь неуютнее, чем я могла себе представить.

К рассвету я вымоталась и не приблизилась к свободе ни на шаг. Но я не сдамся. Я никогда не сдамся.

Я не позволю ему победить.

Я лежу на полу у окна и смотрю, как рассвет окрашивает небо в розовые и золотые тона, когда слышу, как поворачивается