Не отпущу - Рика Аста

— И всё же, — мягко настояла Елена, подкладывая мне еще кусочек.

— Сейчас я понимаю, что это была жизнь в тени, — я начала говорить, и слова падали, как холодные камни. — Постоянные переезды, никакой привязанности. Бабушка запрещала дружить и возможно сама отваживала от меня людей, которые потенциально могли бы стать мне близки, запрещала выделяться. Колледж... я хотела хотела рисовать. Но она вцепилась мертвой хваткой: «Тебе по характеру подойдёт только тихая работа, только книги». Оказывается она просто прятала меня в архивах, чтобы я никогда не попала в поле зрения камер или прессы.

Максим Семёнович сжал вилку так, что металл едва заметно прогнулся.

— Она знала, чью дочь прячет. Мы найдем тех, кто ей платил, Мари. Это я тебе обещаю.

Обед продолжался в немного неловком, но важном для нас единстве, наполненном заботой и любовью людей, которых я не знала, но уже сейчас всей душой тянулась к ним. Под конец, когда подали чай, отец внезапно стал серьезнее.

— Есть еще кое-что. Твой... — он запнулся, подбирая слово, — Демьян. Он уже знает, что ты у нас. Наш человек сообщил, что в его особняке сейчас настоящий ад. Он понял, кто тебя забрал, и, судя по всему, готовится к войне.

Саша недобро усмехнулся:

— Он думает, что может прийти сюда и качать права. Пусть попробует. Мы ждем его.

Я посмотрела на свои руки. Пальто Демьяна сожжено, его дом остался в прошлом, но я знала: он не отступит.

Этот месяц в поместье Ольшанских стал для меня временем медленного, почти болезненного оттаивания. Тишина здесь была другой — не гнетущей, как в «золотой клетке» Демьяна, а живой, наполненной звуками настоящего дома.

Утро теперь начиналось не со страха перед его шагами, а с тихого стука мамы в дверь. Она заходила с неизменной улыбкой, присаживалась на край кровати и просто гладила меня по волосам, пока я просыпалась. Она учила меня заново любить ландыши, заполняя ими каждую вазу в моих покоях, и рассказывала истории о том, как я маленькой пряталась в её гардеробной.

Через неделю я впервые назвала её мамой. Слово сорвалось с губ само, когда она заботливо поправляла мне шарф перед прогулкой. Она замерла, её глаза мгновенно наполнились слезами, и мы простояли на крыльце несколько минут, просто обнявшись.

Максим Семёнович же окружал меня невидимой, монументальной защитой. Он брал меня с собой в кабинет, усаживал в глубокое кожаное кресло и подолгу объяснял, как устроена наша империя. Он смотрел на меня с такой гордостью, будто я была его самым ценным существом, его триумфом над судьбой.

— Папа, — позвала я его однажды, прервав его отчет по поставкам. — Ты правда никогда не прекращал меня искать?

Он отложил ручку, и его небесно-голубые глаза стали непривычно влажными.

— Ни на секунду, Мари. Каждый день был битвой за то, чтобы дожить до этого момента.

Саша стал моим личным «громоотводом». Он постоянно подкалывал меня, таскал на конюшню, учил стрелять из пистолета в тире и матерился тише, если мама была рядом. Он заполнял собой всё пространство, не давая мне проваливаться в тяжелые мысли.

Но тень Демьяна всё равно висела над поместьем.

За этот месяц он приезжал к воротам пять раз. Каждый раз это был визг тормозов его черного внедорожника и глухой рык, долетавший до моих окон. Он требовал встречи, он угрожал, он предлагал любые деньги и сделки. Охрана Ольшанских стояла стеной, а Саша лично выходил к воротам, чтобы с наслаждением послать его по известному адресу.

Но по ночам, когда дом погружался в сон, тишина становилась слишком тяжелой. Я лежала в своей идеальной детской, глядя на тени от сосен на потолке, и вдруг ловила себя на том, что прислушиваюсь. Нет, не к шагам охраны в коридоре. Я ждала тот самый тяжелый, властный шаг, который знала до последнего звука.

Я начала замечать странные вещи. Мои пальцы непроизвольно искали край шелкового одеяла, словно пытаясь нащупать текстуру его рубашки. В библиотеке я выбирала книги, которые мы могли бы обсудить. А когда к воротам в очередной раз с визгом подлетал его внедорожник, я не пряталась в глубине комнаты. Я замирала у окна, прячась за портьерой, и моё сердце предательски ускоряло бег.

Это пугало. Я злилась на себя, кусала губы до крови, но правда просачивалась сквозь все заслоны: я скучала. Мне не хватало его янтарных глаз, его низкого голоса, даже того удушающего внимания, от которого я так отчаянно бежала.

В один из таких вечеров, сидя у зеркала, я поймала свой взгляд и замерла. Я осознала, что та страшная ночь в башне больше не вызывает во мне того парализующего ужаса. Гнев выцвел, оставив после себя лишь горькое понимание. Я простила его. Частично, где-то в самой глубине души, я приняла тот факт, что он — сломленный человек, который просто не умел любить иначе.

Он был единственным мужчиной, который когда-либо мне нравился. Еще тогда, в баре, когда он танцевал. И в душе надеялась что приедет именно он. Меня тянуло к нему, как магнитом. И эта тяга никуда не делась — она просто затаилась под слоями родительской опеки.

— Мелкая, ты опять в облаках? — голос Саши вырвал меня из мыслей. Он вошел в комнату, подозрительно глядя на моё задумчивое лицо. — Ты же знаешь, этот ублюдок снова ошивался у ворот. Папа приказал охране стрелять на поражение, если он пересечет линию.

Я вздрогнула. Мысль о том, что в Демьяна могут выстрелить, отозвалась во мне резкой, почти физической болью.

— Саша... — я запнулась, не зная, как выразить то, что творилось внутри. — А что, если он не хочет причинить вред? Что, если он просто... хочет поговорить?

Брат нахмурился, его черные глаза недобро сузились.

— Поговорить? После всего? Мари, не вздумай. Он болен тобой. И папа его к тебе не подпустит и на пушечный выстрел. Забудь.

Я кивнула, опуская глаза. Но в эту ночь я снова долго не могла заснуть, вспоминая, как он омывал мои раны в той ванне. Ольшанские дали мне имя и безопасность, но конечно они знали. В этом доме стены имели уши, а у папы были глаза в каждом углу города, включая особняк Демьяна; отчёты садовника-шпиона не оставляли места для иллюзий, сухо перечисляя факты моего затворничества и те страшные слухи, что ползли среди прислуги после той ночи. Мама плакала, едва касаясь моей кожи, папа багровел от ярости при каждом его упоминании, а Саша в открытую чистил оружие, и