Не отпущу - Рика Аста

А Лика... Лика просто выжидала. Затаилась, прикинулась мертвой, чтобы я ослабил хватку. Она позволила мне лечить её ссадины, копила силы и ждала, когда я доверчиво открою дверь машины.

Меня накрыла волна жгучего, почти болезненного восхищения. Строптивая добыча — это совсем другой уровень. Искать её теперь будет не просто делом чести, это будет охотой всей моей жизни. Азарт зашкаливал. Она бросила мне вызов, показала, что под этой светлой кожей всё-таки течет сталь Ольшанских.

Я подошел к карте города, пришпиленной к стене.

— Беги, Мари. Беги так быстро, как только можешь. Наслаждайся каждым глотком этого морозного воздуха.

Я хищно оскалился, представляя момент нашей встречи. Когда я её найду — а я найду её, даже если мне придется перевернуть этот город вверх дном, — игры в «хорошего парня» закончатся. В этот раз я не буду омывать её тело лавандой.

Я трахну её так, что она забудет, как стоять на земле. Я вытрясу из неё это упрямство в спальне. Лика будет принадлежать мне каждой клеткой, каждым стоном, и в этот раз я позабочусь о том, чтобы у неё не осталось сил даже на мысль о побеге.

Дверь распахнулась через час. Начальник безопасности был бледен, его руки заметно дрожали, когда он протягивал мне планшет.

— Мы вскрыли серверы городского видеонаблюдения. Джип, на который она пересела, — он сглотнул. — Машина числится за подставной фирмой, но мы отследили маршрут. Две минуты назад она въехала на территорию поместья Ольшанских.

Я замер, глядя на экран. Зернистая картинка с дорожной камеры: Лика сидит на заднем сиденье, а за рулем — её брат. Этот самовлюбленный выскочка, который мешал мне последние два года.

— Блять... ситуация принимает интересный оборот.

* * *

Этот месяц превратил особняк в склеп, а меня самого — в призрака, запертого в четырех стенах собственного безумия. Я не жил. Я функционировал на чистом адреналине, подпитываемом яростью и той самой невыносимой, выжигающей внутренности нежностью, которую я испытывал только к ней.

Я перестал спать. Ложился на её кровать, зарывался лицом в подушки, которые всё еще слабо пахли её телом и беззвучно выл в пустоту, сжимая простыни до хруста в суставах. Каждый раз, когда я закрывал глаза, видел не её улыбку, а тот розовый шрам. Моё собственное клеймо. Моя самая большая ошибка.

Моё состояние пугало даже начальника охраны. Я похудел, осунулся, щетина превратилась в жесткую бороду, а глаза, казалось, провалились внутрь черепа, полыхая там янтарным пожаром.

— Лика... — шептал в тишине, и это имя было моей молитвой и моим проклятием.

Я любил её. Всем своим искалеченным сердцем, всеми своими демонами. Я любил её так сильно, что готов был содрать с себя кожу, лишь бы вернуть её на одну секунду. Но Ольшанские выстроили между нами стену из молчания. Мои ежедневные звонки Максиму, мои требования встречи — всё уходило в пустоту. Они думали, что спасают её от монстра, не понимая, что этот монстр — единственный, кто по-настоящему видит её душу.

Я довел себя до предела. Пил виски литрами, не чувствуя вкуса, и швырял стаканы в стену, когда понимал, что алкоголь не стирает образ её небесно-голубых глаз. Но именно в этом аду, на самом дне моего отчаяния, я нашел силы действовать.

Я приезжал к их воротам, глушил мотор и часами смотрел на ослепительно белые стены особняка, за которыми прятали мою жизнь. Знал, что за мной следят через прицелы, но мне было плевать. Я ждал одного — её тени в окне.

Когда я понял, что миром договориться не выйдет, включил режим уничтожения. Если Ольшанский не хочет говорить со мной как с человеком, он заговорит со мной как с единственным владельцем правды.

Бабка, которая растила Лику, была мертва, но её счета и старая квартира остались. Я отправил туда своих лучших ищеек. Они перерыли там каждый сантиметр. На кухне, под прогнившими досками, они нашли то, что бабка хранила как страховку — старый мобильник с записями разговоров и тетрадь с датами выплат.

Деньги не пахнут, но они оставляют тени. Я поднял архивы двадцатилетней давности. Кто переводил суммы на счета подставных лиц в тот год, когда пропала Лика? Мои аналитики работали сутками. Имена посредников начали всплывать одно за другим, и каждое вело в ближний круг Ольшанских.

Я находил тех, кто помогал похитителям менять машины и документы. Не убивал их — мне нужны были живые свидетели. Я запирал их в своих подвалах, пока они не начинали умолять о возможности рассказать всё Максиму Ольшанскому, лишь бы я их отпустил.

К концу месяца, на столе лежала папка с подписями. Человек, который заказал Мари, всё это время был «другом семьи». Он не просто украл ребенка, он грел руки на горе родителей, предлагая «помощь» в поисках.

Я смотрел на эти бумаги и чувствовал, как внутри закипает предвкушение. Ольшанские думали, что спасли её от монстра. Они не знали, что настоящий монстр девятнадцать лет сидел с ними за одним столом и пил их вино.

В тот вечер, когда я нажал на газ и протаранил их ворота, я не просто шел за женой. Я шел швырнуть им в лицо их собственную слепоту.

— Ну что, Максим, — прошептал я, сжимая руль и видя, как охрана выбегает на крыльцо. — Пора узнать, кто на самом деле превратил жизнь твоей дочери в ад.

На следующих день я ворвался в поместье один, безоружный. Это был единственный способ "наладить" отношения с будущими "родственниками" — показать, что я готов отдать жизнь, чтобы увидеть Лику, а так же, попутно надавить на Ольшанских информацией о её похищении.

И когда это короткое, ледяное «Я согласна» сорвалось с её губ и ударилось о белые стены кабинета, у меня в груди словно разорвался снаряд. На мгновение мир перестал существовать — исчез разъяренный Максим, исчез Александр с его пушкой, исчезла кровь, заливающая мне глаза. Осталась только она.

В первую секунду я окаменел. Воздух застрял в легких, как битое стекло. Я ждал криков, ждал, что она потребует моей смерти, что плюнет мне в лицо за ту ночь... Но она сказала «да». И в этом звуке для меня было больше жизни, чем во всех вдохах, что я сделал за этот проклятый месяц.

Внутри вскипел дикий, первобытный восторг. Моя. Снова моя. Я протаранил эти ворота, я подставился под пули, я вывернул наизнанку