Не выйдешь сухой - Лера Титова

Отражение не спорило.

Она прожила у матери три дня. Не ела, не спала, не отвечала на звонки. Лежала на диване, смотрела в потолок, думала о Яне. О том, как он улыбался. О том, как говорил «ты моя». О том, как выгнал её. О том, что она потеряла.

На четвёртый день позвонил Арно.

— Я слышал, ты облажалась, — сказал он.

— Он узнал.

— Я знаю. Мои люди доложили.

— Что теперь?

— Теперь ты мне не нужна. Ты не получила главные документы. Ты не смогла удержать его доверие. Ты бесполезна.

— Я верну деньги.

— Деньги не вернуть. Ты их потратила. На мать, на себя, на жизнь. Они ушли. А ты осталась с долгом.

— Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы ты убралась с глаз долой. Не появляйся в городе. Не звони. Не напоминай о себе. Если ты когда-нибудь попадёшься мне на глаза — я сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда согласилась работать на меня.

Арно бросил трубку.

Тина сидела на кухне, сжимая телефон в руке, и смотрела в стену. Она была свободна. Не от страха — от иллюзий. Арно больше не нуждался в ней. Ян выгнал её. Мать смотрела на неё с жалостью и стыдом.

Она осталась одна.

Совсем одна.

И не знала, что делать дальше.

Глава 25. Тина

Вечером того же дня, когда она передала фальшивые документы, Ян вернулся домой раньше обычного.

Тина сидела на диване в гостиной, смотрела в окно, пила вино — второе за вечер. Она не ждала его так рано. Обычно он возвращался к девяти, к десяти, иногда позже. Но сейчас часы показывали только половину восьмого, а он уже стоял в дверях, снимал куртку, вешал её в шкаф.

— Ты рано, — сказала она.

— Я всегда рано, когда хочу тебя.

Он подошёл к ней, взял бокал из рук, поставил на стол. Потом взял её за руку, поднял с дивана.

— Идём, — сказал он.

— Куда?

— В спальню.

— Зачем?

— Ты знаешь зачем.

Он не ждал ответа. Повёл её за собой — не спеша, но уверенно, как будто она была не человеком, а вещью, которую он имел право перемещать по своему желанию. Тина не сопротивлялась. Не хотела сопротивляться.

В спальне он остановился у кровати. Повернул её к себе лицом. Посмотрел в глаза — долго, тяжело, как смотрят на врага, которого решили пощадить.

— Ты сделала сегодня то, что должна была, — сказал он. — Ты передала документы. Ты не сломалась. Ты выдержала.

— Я боялась, — сказала Тина.

— Я знаю. Но ты не убежала. Ты не заплакала при Вадиме. Ты не выдала себя. Ты была сильной.

— Я была сильной, потому что знала — ты рядом.

— Я всегда рядом. Даже когда ты не видишь.

Он наклонился, поцеловал её. Нежно — впервые за долгое время. Не требовательно, не жёстко, а так, как целуют любимую женщину, когда хотят сказать то, что не могут выразить словами.

Тина ответила. Обвила руками его шею, прижалась всем телом. Она чувствовала его тепло, его запах, его дыхание. Она хотела этого. Ждала этого весь день. Всю неделю. Весь год.

— Ты хочешь меня? — спросила она.

— Хочу.

— Тогда возьми.

Он взял.

Медленно раздел её — пуговица за пуговицей, ткань за тканью. Сначала блузка — упала на пол, белая, шёлковая, та, которую он купил ей вчера. Потом бюстгальтер — он расстегнул его одной рукой, как будто делал это тысячи раз, и Тина почувствовала, как грудь освободилась от тесной ткани, как соски затвердели от прохладного воздуха. Потом джинсы — он расстегнул молнию, стянул их вместе с трусами, опустился на колени, снимая их с её ног, и Тина почувствовала, как его пальцы скользят по её бёдрам, по коленям, по икрам.

Она стояла перед ним голая. Не дрожала. Не прикрывалась. Смотрела на него сверху вниз и ждала.

Он поднял голову. Посмотрел на неё — снизу вверх, с колен. Его глаза были тёмными, почти чёрными. На лице — ни улыбки, ни жалости, только голод.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Повторю. Ты красивая, Тина. И ты моя.

— Я всегда была твоей. Ты просто не знал.

Он встал, разделся сам. Быстро, без игры — снял футболку через голову, и Тина увидела его торс — широкие плечи, твёрдую грудь, мышцы живота, которые сокращались, когда он двигался. Расстегнул джинсы, стянул их вместе с боксерами. Его член был уже твёрдым, стоял почти вертикально, головка блестела в тусклом свете ночника. Тина смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от желания.

— Ложись, — сказал он.

— На спину?

— На живот.

Она легла на живот. Простыни были прохладными — свежими, пахнущими кондиционером и чем-то нейтральным, чистым. Тина уткнулась лицом в подушку, вдохнула его запах — тот самый, от которого у неё всегда кружилась голова. Подушка пахла им — гелем для душа, кожей, табаком.

Он лёг рядом. Не сверху — рядом, на бок. Провёл рукой по её спине — от шеи до копчика, медленно, с нажимом, кончиками пальцев, как слепой, который читает книгу по Брайлю. Тина чувствовала каждую линию, каждую родинку, каждый шрам. Он знал её тело лучше, чем она сама.

— Не двигайся, — сказал он.

— Я не могу…

— Можешь. Ты умеешь ждать.

Он наклонился, поцеловал её между лопаток. Губами — мягко, почти невесомо. Потом языком — провёл влажную полосу от основания шеи до середины спины. Тина выгнулась, застонала.

— Я сказал — не двигайся.

— Ты… ты делаешь это специально.

— Конечно. Я хочу, чтобы ты сходила с ума.

Он целовал её спину — каждый позвонок, каждую впадинку между рёбрами. Спустился ниже, к пояснице. Там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Он втянул её в рот, пососал, оставил маленький красный след — засос. Тина вцепилась в подушку.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала она.

— Чтобы ты помнила. Даже когда уедешь — будет след. Мой след.

Он спустился ещё ниже. Поцеловал ягодицы — сначала одну, потом вторую. Покусывал — не больно, но ощутимо. Тина сжимала простыни, кусала губы, чтобы не кричать.

— Повернись, — сказал он.

Она повернулась на спину.

Он встал на колени между её ног, раздвинул их шире. Смотрел на неё — на грудь, которая тяжело вздымалась от дыхания, на живот, который подрагивал, на лобок, покрытый тёмными кудрявыми волосами, на влажные складки между ног, которые уже блестели в тусклом свете.

— Ты влажная, — сказал он.

— Я всегда влажная, когда ты