Чашечка кофе, или Я твой десерт - Екатерина Мордвинцева

Цифры, даты, подписи. Всё это было понятным. Предсказуемым. Управляемым.

В отличие от того, что происходило в моей личной жизни.

Я работала, не замечая времени. Правки, сверки, звонки в юридический отдел. Кофе остывал в кружке, я пила его холодным, не чувствуя вкуса. Солнце переместилось с одной стороны окна на другую, и комната наполнилась оранжевым светом.

Я почти забыла о том, что случилось в пятницу. Почти.

* * *

В четыре часа в дверь постучали.

Я подняла голову. На пороге стояла женщина, которую я никогда раньше не видела. Лет сорока, в строгом сером костюме, с гладко зачёсанными волосами и лицом, которое не выражало ровным счётом ничего.

— Вероника Лисицына? — спросила она.

— Да, — ответила я, откладывая ручку.

— Меня зовут Елена Викторовна, я личный секретарь Максима Владимировича, — сказала она. — У вас есть время?

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Личный секретарь Туманова. Женщина, которая, наверное, знает о нём больше, чем кто-либо другой. Которая, возможно, знает и обо мне.

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что-то случилось?

— Максим Владимирович просил передать, что сегодня в семь часов вечера состоится совещание по проекту «Иннотех», — сказала Елена Викторовна. — Он ждёт вас в своём кабинете.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Совещание? — переспросила я. — В семь вечера?

— Да, — кивнула секретарь. — Будут присутствовать руководители юридического и финансового отделов. Обсудят финальные правки перед приездом немецкой делегации.

Я выдохнула. Совещание. Не личная встреча. Совещание с другими участниками. Всё официально.

— Хорошо, — сказала я. — Я буду.

Елена Викторовна кивнула и вышла, закрыв за собой дверь.

Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри меня нарастает тревога. Совещание в семь вечера. В его кабинете. С другими участниками.

Всё официально. Всё правильно. Ничего лишнего.

Почему же мне так не по себе?

* * *

К шести часам я закончила с правками и отправила их на проверку юристам. Собрала документы, привела в порядок стол. Поправила блузку, хотя она и так сидела идеально. Волосы, собранные в пучок, ни один не выбился.

Я посмотрела на себя в зеркало — маленькое, висящее на стене рядом с дверью. Идеальная сотрудница. Готовая к любому совещанию.

Кроме одного.

Я взяла папку и вышла из кабинета.

* * *

Коридор тридцать восьмого этажа был пуст. В это время большинство сотрудников уже разошлись, и только редкие лампы горели над дверями, освещая путь к лифтам.

Кабинет Туманова был в конце коридора. Я шла медленно, считая шаги. Каблуки цокали по паркету, и этот звук казался оглушительным в пустоте.

Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Дверь была закрыта. Я остановилась, подняла руку, чтобы постучать, но замерла.

Из-за двери доносились голоса. Несколько человек. Мужские. Они говорили о чём-то деловом, спокойно, без напряжения.

Я постучала.

Голоса замолкли.

— Войдите, — услышала я его голос.

Я открыла дверь и вошла.

* * *

В кабинете было трое. Туманов сидел за своим столом — в тёмно-синем костюме, с идеально уложенными волосами, без галстука. Напротив него — двое мужчин, которых я знала: начальник юридического отдела и финансовый директор.

Они обернулись, когда я вошла.

— Вероника, проходите, — сказал Туманов, и его голос был ровным, деловым. — Садитесь.

Я кивнула и прошла к свободному стулу. Села, положила папку на колени. Сердце колотилось где-то в горле, но я держала лицо.

— Мы обсуждаем финальные правки, — сказал Туманов, не глядя на меня. — Юридический отдел подготовил замечания. Финансовый — свои.

Он взял со стола бумаги и протянул мне. Я взяла, начала читать.

Юристы были дотошны — они нашли три пункта, которые можно было трактовать двояко. Финансисты — ещё два, связанные с валютными рисками.

Я читала, и постепенно напряжение уходило. Это была работа. Знакомая, понятная, безопасная.

— По первому пункту, — начала я, — немецкая сторона уже согласовывала эту формулировку. У меня есть протокол совещания от марта, где они подтвердили, что претензий не имеют.

Я открыла папку, достала нужный документ. Протянула юристу.

— По второму… — продолжила я.

Мы обсуждали договор больше часа. Я спорила с юристами, соглашалась с финансистами, предлагала компромиссные варианты. Туманов молчал, только слушал и иногда делал пометки в блокноте.

Я почти забыла, что он здесь. Что это его кабинет. Что между нами было то, что было.

Почти.

* * *

Когда обсуждение закончилось, юрист и финансист поднялись.

— Завтра жду финальную версию, — сказал Туманов.

— Будет готова, — кивнул юрист.

Они попрощались и вышли. Я тоже начала собирать документы, готовясь уйти.

— Вероника, задержитесь, — услышала я его голос.

Я замерла.

Дверь за юристом закрылась. Мы остались одни.

Я подняла голову. Туманов смотрел на меня. В его глазах не было той холодной отстранённости, которую я видела на совещании. Не было и той дикой страсти, которую помнила по субботе. Что-то среднее. Внимательное. Изучающее.

— Как прошёл первый день? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. — Я закончила с правками, отправила юристам.

— Я не о работе.

Я замолчала.

— Вероника, — сказал он, и его голос стал мягче. — Сядь.

Я села. Папка с документами лежала на коленях, и я сжимала её так, что бумага хрустела.

— Ты не спала, — сказал он. — Круги под глазами, руки дрожат. Ты что, не ела?

— Я…

— Не надо врать, — перебил он. — Я же сказал: учись.

Я посмотрела на него. В его глазах не было насмешки. Только то, что я не могла прочитать. Беспокойство?

— Я не могла уснуть, — призналась я.

— Я знаю.

— Откуда?

Он не ответил. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце сжалось.

— Я тоже не спал, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Всю ночь думал о тебе, — продолжил он. — О том, что сказал. О том, что сделал.

— Ты жалеешь? — спросила я, и мой голос дрогнул.

Он помолчал.

— Нет, — сказал он. — Не жалею. Но я мог бы быть… мягче.

Я не поверила своим ушам. Максим Владимирович Туманов, человек, который никогда ни перед кем не извинялся, говорил, что мог бы быть мягче.

— Ты меня пугаешь, — сказала я.

— Я знаю.

— Ты сказал, что я переезжаю. Что мы подаём заявление. Как будто у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал он. — Я не держу тебя силой.

— Ты держишь меня… — я замолчала, подбирая слово. — Тем, что произошло.

Он встал из-за стола, подошёл к окну. Я смотрела на его спину — широкую, сильную, ту, которую обнимала в субботу.

— Я не умею иначе, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никогда не слышала.