Няня для босса, или Папа строгого режима - Алекс Скай

Он повертел ложку.

— Папа ответил на задачу.

Сказал тихо.

Но за столом все услышали.

Даже Инга Павловна замерла у буфета с тарелкой в руках, хотя делала вид, что просто выбирает правильное место для сервировки.

Роман кивнул.

— Буду отвечать чаще.

— Только если можешь, — быстро сказал Марк. — Не надо обещать, если потом не успеешь.

Роман не стал говорить “успею”. И это было, пожалуй, правильнее.

— Тогда так: если не смогу сразу, напишу, когда смогу.

Марк подумал.

— Подходит.

Ася посмотрела на меня:

— Вера, твоя хорошая вещь?

Я взяла кусочек хлеба, потому что мне нужно было чем-то занять руки.

— Сегодня никто не назвал меня семейным сопровождающим.

Роман отложил вилку.

Марк сказал:

— Это странная хорошая вещь.

— Зато очень взрослая.

— Взрослые радости скучные, — вздохнула Ася.

— Иногда да, — согласилась я. — Но эта правда хорошая.

Роман посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но не при детях. И впервые это не насторожило. Потому что я знала: если ему важно, он не станет прятать разговор в приказ. Спросит.

Детский уголок в кабинете появился через два дня.

Не идеальный, конечно. Роман сначала предложил поставить “один аккуратный стол и закрытый шкаф для материалов”. Я сказала, что это звучит как филиал бухгалтерии для несовершеннолетних. После двадцатиминутного спора, в котором он трижды произнёс “кабинет должен сохранять рабочую функцию”, а я дважды спросила, страдает ли его рабочая функция от цветных карандашей, мы пришли к компромиссу.

У окна поставили мягкое кресло. Рядом — небольшой стеллаж. На нижнюю полку Ася сразу принесла Семёна, три книги и коробку с фломастерами. Марк положил туда свой блокнот и сказал:

— Это не значит, что я буду тут сидеть.

— Конечно, — сказала я. — Блокнот сам пришёл.

— Он наблюдает.

— Семейная черта.

Роман стоял у стола, сложив руки на груди.

— Никакого клея в кабинете.

— Это дискриминация творческих материалов, — сказала Ася.

— Клей остаётся в игровой.

— А блёстки?

— Тем более.

Марк посмотрел на меня:

— Видишь? Он боится блёсток.

— Уважаю этот страх. Блёстки — это навсегда.

— Я не боюсь блёсток, — сухо сказал Роман.

Ася тут же радостно спросила:

— Тогда можно?

— Нет.

— Значит, боишься.

И, к моему потрясению, Роман не стал спорить. Только сказал:

— Считай так.

Ася удовлетворённо поставила Семёна на стеллаж.

Первым в уголке оказался не Ася, а Марк.

В тот же вечер, когда Роман разбирал документы, Марк зашёл с книгой. Остановился у двери, будто ждал, что его остановят, потом молча прошёл к креслу и сел. Роман поднял глаза.

— Что читаешь?

— Ничего для школы.

— Я не спрашивал для школы.

Марк пожал плечом.

— Про путешествия.

— Хорошо.

И всё.

Никаких дополнительных вопросов. Никакой проверки. Никакого “сколько страниц”. Роман вернулся к документам, Марк — к книге. Десять минут они сидели в одном кабинете: взрослый мужчина у рабочего стола, мальчик в кресле у окна, между ними — не разговор, а что-то намного важнее для этого дома. Разрешение быть рядом без причины.

Я стояла в коридоре, стараясь не выглядеть так, будто случайно стала свидетелем маленького сдвига земли. Инга Павловна появилась рядом бесшумно, как всегда.

— Не мешайте, — шепнула я.

— Я и не собиралась.

Она смотрела в кабинет с непривычной мягкостью.

— Знаете, — сказала она тихо, — Марк раньше часто приходил к этой двери. Стоял и уходил.

Я посмотрела на неё.

— Почему вы не говорили Роману Андреевичу?

— Говорила. Он отвечал: “Пусть входит”.

— А Марк не входил.

— Да.

Мы обе молчали.

Иногда взрослые действительно не понимают, что открытая дверь — ещё не приглашение. Особенно если за ней сидит папа строгого режима.

Воскресный завтрак без расписания стал настоящим испытанием.

Для Романа.

Для Инги Павловны.

Для всей архитектуры дома.

Я пришла к десяти, как мы договорились, и обнаружила на кухне картину, достойную семейной летописи: Ася в пижаме с зайцами сидела на стуле и болтала ногами, Марк в домашней футболке резал банан кружочками с таким серьёзным видом, будто занимался инженерным проектом, Лариса пекла блинчики, Инга Павловна стояла у кофемашины без планшета, а Роман Ветров в тёмных домашних брюках и мягком джемпере пытался понять, как так вышло, что воскресенье уже началось, а никто не сообщил ему точного плана.

Я остановилась у двери.

— Простите, мне нужен дом Ветровых. Кажется, я ошиблась и попала к нормальным людям.

Ася завизжала:

— Вера пришла!

Марк поднял глаза:

— Не преувеличивай. Мы всё ещё под наблюдением.

Роман посмотрел на меня.

— Доброе утро.

— Доброе. Вы без пиджака.

— Воскресенье.

— Я зафиксирую это в архиве операции.

— Не стоит.

— Поздно. В моей голове уже есть раздел “Ветров почти расслаблен”.

Ася подскочила:

— Папа сегодня сам наливал мне чай!

— Не сам, а под контролем Ларисы, — уточнил Марк.

— Всё равно!

— Чай не пострадал? — спросила я.

Роман взял чашку.

— Едва.

Я засмеялась.

Не потому, что шутка была гениальной. А потому что он сказал это в своём сухом стиле, чуть приподняв уголок губ, и вдруг стало ясно: он начинает понимать домашний юмор. Не копировать, не терпеть, не наблюдать со стороны. Участвовать.

Это было плохо для моей осторожности.

Очень.

Мы завтракали почти час. Без плана. Без таймера. Ася сделала блинчик в форме Семёна, который больше походил на картошку с хвостом. Марк предложил назвать его “эволюционная ошибка”. Роман сказал, что это некорректно по отношению к блинчику. Я спросила, вступился ли он сейчас за выпечку, и он ответил:

— Вы дурно влияете на мою речь.

— Наоборот. Оживляю.

— Это спорно.

— Но вкусно, — сказала Ася, съедая хвост Семёна-блинчика.

После завтрака дети потащили Романа смотреть новый уголок в кабинете, хотя он уже видел его шесть раз. Я осталась на кухне помогать Ларисе убрать тарелки. Инга Павловна неожиданно поставила передо мной чашку кофе.

— Спасибо, — сказала я.

— Без сахара вы не пьёте?

— С сахаром. Я не Ветров.

Она едва заметно улыбнулась.

— Дом действительно меняется.

— Это вас пугает?

— Немного.

— Меня тоже.

Инга Павловна посмотрела на меня внимательно.

— Вы можете не бояться Романа Андреевича. Он резкий, но справедливый.

— Я не его боюсь.

— А чего?