Няня для босса, или Папа строгого режима - Алекс Скай

Можно было отшутиться. Сказать: блёсток, родительских чатов, стикеров, которые становятся семейными документами. Но Инга Павловна вдруг спросила так по-человечески, что шутка не подошла.

— Что стану слишком нужной, — сказала я. — А потом окажется, что нужной была не я, а то, что рядом со мной всем удобно становиться лучше.

Инга Павловна долго молчала.

— Это разные вещи?

— Очень.

Она кивнула, будто поняла больше, чем я сказала.

— Тогда не позволяйте им путать.

Мне хотелось ответить, что я и не позволяю. Что у меня всё под контролем, что я взрослая женщина, что Роман Ветров — работодатель, дети — работа, а воскресные завтраки — временный элемент испытательного срока. Но из кабинета донёсся смех Аси, потом голос Марка, потом низкий голос Романа, который, кажется, пытался объяснить, почему рабочее кресло не подходит для гонок.

И я поняла: контроль — заразительная иллюзия. Не только у Романа.

Иногда ты тоже думаешь, что держишь дистанцию, а потом видишь его без галстука над кривым блинчиком, и дистанция начинает вести себя как тот самый воздушный шарик.

Плохо управляемо.

К вечеру я собиралась домой. Ася устала после воскресного беспорядка и уже сонно спорила с Ингой Павловной о том, должен ли Семён ночевать в кабинете “на охране”. Роман вышел в холл проводить меня. Не было нужды. Совершенно. Я знала дорогу к двери, гардероб не был лабиринтом, а с обувью я справлялась без сопровождения.

Но он вышел.

— Завтра обычный график, — сказал он.

— Угрожающе звучит после воскресенья.

— Я бы сказал — стабилизирующе.

— Роман Андреевич, вы сейчас пытаетесь вернуть дому строгий режим?

— Частично.

— Частичная диктатура расписания. Понятно.

Он посмотрел на меня так, что я пожалела о слове “диктатура”, но только на две секунды.

— Детям нужен порядок, — сказал он.

— Да. Но теперь они знают, что порядок может иногда надевать домашний джемпер.

— Вы не забудете мне этот джемпер?

— Никогда.

— Жаль.

— Зато у вас теперь есть семейная легенда.

Он шагнул ближе, чтобы подать мне пальто. Совсем обычный жест. Вежливый. Ничего особенного. Но его пальцы случайно коснулись моих, когда я брала шарф, и между нами повисла короткая пауза — не театральная, не с дрожащими скрипками, а неловкая, взрослая, очень живая.

Я первая отступила.

— Спасибо.

— Вера.

— Да?

Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы не обязаны оставаться после испытательного срока только потому, что дети привязались.

Вот это было неожиданно.

Настолько, что я даже не нашла готовой шутки.

— Я знаю.

— И не потому, что дом начал меняться.

— Знаю.

— И не потому, что мне… — Он остановился. Не смутился, нет. Роман Ветров не смущался так, как нормальные люди. Но фраза застряла, потому что следующее слово явно не вписывалось в безопасную деловую речь.

Я чуть наклонила голову.

— Потому что вам что?

Он посмотрел на лестницу, где никого не было, потом снова на меня.

— Потому что мне важно ваше решение.

Очень аккуратная фраза.

Очень опасная.

Я натянула шарф.

— Хорошо, что вы это понимаете.

— Понимаю не всё.

— Зато честно.

Он кивнул.

— Я учусь.

Я улыбнулась.

— О нет. Вы украли мою воспитательную концепцию.

— Она работает.

— Пока на блинах и подушках. Не переоценивайте.

— Постараюсь.

Вот тут я действительно засмеялась.

И, конечно, именно в этот момент на лестнице появился Марк.

Он стоял выше нас на несколько ступенек, в руках держал книгу, лицо у него было слишком спокойное. Опять это его взрослое, преждевременно осторожное выражение. Я сразу поняла: видел. Не обязательно всё. Но достаточно — паузу, мой смех, Романа рядом, пальто в его руках, эту странную мягкость воздуха, которая появилась между нами и которую я сама боялась назвать.

— Марк, — сказал Роман. — Ты почему не в комнате?

— Хотел взять зарядку.

— Она у тебя на столе.

— Значит, передумал.

Он повернулся и пошёл вверх.

— Марк, — позвала я.

Он остановился, но не обернулся.

— Что?

— Всё нормально?

— У вас — похоже.

Фраза была тихая.

Но ударила сильнее, чем если бы он хлопнул дверью.

Роман сделал шаг к лестнице.

— Марк.

— Я спать, — сказал мальчик.

— Сейчас восемь.

— Тогда читать. Можно? Или тоже по новому расписанию надо согласовать?

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Мы с Романом остались в холле.

Пальто на мне вдруг стало слишком тёплым. Дом, который весь день смеялся, снова показал, что любая перемена здесь имеет цену. Для Аси я была радостью. Для Марка — тоже. Но радость, как выяснилось, можно ревновать. Особенно если ты девять лет привык, что взрослые рядом либо заняты, либо уходят, либо приходят вместо кого-то.

— Я поговорю с ним, — сказал Роман.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что сейчас он услышит от вас только то, что вы будете защищать меня или объяснять себя. А ему нужно не это.

— А что?

Я посмотрела наверх, где за поворотом лестницы исчез Марк.

— Понять, что я не забираю у него папу. И что вы не забираете у него меня.

Роман молчал.

— Вера, — сказал он наконец, — я не хотел…

— Знаю.

— Я не думал, что он так увидит.

— Никто не думает. Потом дети замечают первыми.

В сумке завибрировал телефон. Я достала его скорее по привычке, чтобы не продолжать этот разговор, пока не сказала что-нибудь лишнее.

Сообщение было от Марка.

Он прислал фотографию листа операции. Поверх старых пунктов аккуратным почерком был дописан новый:

“4. Проверить, не станет ли Вера папиной больше, чем нашей”.

Ниже Ася, видимо, успела добавить кривыми буквами:

“НЕ СОГЛАСНА ДЕЛИТЬСЯ БЕЗ ГРАФИКА”.

Я смотрела на экран и понимала, что дом Ветровых действительно снова смеялся.

Но теперь ему предстояло научиться ещё и не бояться, что смех достанется кому-то одному.

Ревность строгого папы

Утро после сообщения Марка началось с того, что я десять минут стояла перед воротами дома Ветровых и убеждала себя, что взрослая женщина не должна нервничать из-за детского пункта в тайной операции.

Взрослая женщина должна прийти на работу, снять пальто, спокойно поздороваться, проверить расписание, обсудить с Асей судьбу Семёна-динозавра и не думать о том, что девятилетний мальчик написал: “Проверить, не станет ли Вера