Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

Пожалуй, сто́ит поблагодарить его и за эту бескорыстную помощь, и за жертвенность, и за поддержку, но я молчу. Этим я призна́ю зависимость от неё. Зависимость, которая не нужна ни мне, ни ему. Князев тоже молчит, а его мысли остаются для меня загадкой.

На кухне я наливаю в две кружки крепкий и сладкий чай. На автомате режу хлеб на несколько ровных кусочков. Привычным движением тянусь за сыром и бужениной на полке холодильника. Блин-малин. Вот так, воруя с моих бутербродов мясо, Арт и заполучил себе проблемы с печенью. Прикрываю веки, чтобы не нырнуть в чувство вины, которое охотно раскрыло объятья, готовясь меня поглотить.

— Я помогу, — Князев забирает у меня сыр, и сам режет его на кусочки.

Не уверена, что смогу заставить съесть хоть что-то. Аппетит отсутствует напрочь. Тем не менее когда Лис ставит тарелку в микроволновку и по кухне расплывается аромат горячего, расплавившегося сыра, чувство голода даёт о себе знать недовольным урчанием в желудке.

Едим мы тоже молча, гипнотизируя взглядами телефон Князева, лежащий на середине стола. Но экран остаётся чёрным, лишь пищат изредка уведомления о сообщениях в чатах, которых, я уверена, у него, в отличие от меня, десятки. Понимаю, что для новостей слишком рано, но всё равно одновременно и жду, и боюсь их услышать.

Когда чай заканчивается, возникает ощущение неловкости. Нам ведь с Князевым не о чем говорить, точно так же как с Шестаковым. Каждый раз одёргиваю себя, напоминая, что сравнивать этих двоих не стоит. И всё же сознание настойчиво сравнивает. Ведёт колонку «плюсов» и «минусов» одного и другого. Но сейчас это не плюс и не минус. Сейчас — это «равно».

— Дай учебник по истории, — внезапно просит Лис. — Завтра тест по битве при Сомме.

И если сперва мне кажется, что таким образом рыжий борется с неловкостью, то вскоре я понимаю, что ошиблась. Он устраивается на диване в гостиной и читает вслух. Не знаю только, для меня Князев это делает или для себя, но слушаю, хотя его слова и звучат монотонным далёким гулом, потому что я всё ещё гипнотизирую глазами экран его телефона.

— Основной целью битвы, — читает Лис из учебника, — было ослабление германских войск и снятие давления с французской армии, которая в то время испытывала тяжёлые потери в битве при Вердене.

Устав сверлить взглядом телефон, сажусь на диван, обхватив руками колени, и искоса смотрю на Елисея. В свете торшера его волосы кажутся огненными. Глаза сосредоточенно следят за строчками. Губы движутся, произнося слова, которые я не слышу. Под футболкой, оказавшейся надетой под худи, красивыми чёткими линиями очерчены мышцы.

Зачем я вообще попросила его ждать вместе со мной? С одной стороны, это правильное решение — Лис помогает мне и отвлекает от зудящей между лопаток тревоги, и с ним я не такая напряжённая и взвинченная, как без него. С другой — это решение абсолютно иррациональное и не поддающееся логике: Елисей ведь не просто мой одноклассник. Он практически враг, король ашек, хоть и говорит, что не верит в эту «шахматную чушь». И если его благородные и героические мотивы я ещё худо-бедно могу понять, то мои собственные остаются неведомыми.

Экран телефона оживает, и на мгновение я задерживаю дыхание, но когда Князев берёт трубку, понимаю, что тревога ложная:

— Да, мам. Я пока у Ника, обещал помочь ему с уроками, — отвечает Елисей и, после ещё нескольких коротких фраз, попрощавшись, кладёт трубку.

Лениво подмечаю, пока он снова не принялся за чтение:

— Не знала, что ты умеешь так невозмутимо врать, Князев.

— Правда вызвала бы лишние вопросы, отвечать на которые у меня нет никакого желания, — кривится собеседник и возвращает взгляд к учебнику, но я успеваю спросить:

— Какие, например?

— О том, какие нас связывают отношения. Родители в таких вопросах бывают излишне любопытны. Их очень интересует, почему я интересуюсь девушками не так рьяно, как мои сверстники. — Он закатывает глаза и передразнивает, похожим на родительский, тоном: — Первая любовь — важный этап становления любой личности.

Хмыкаю. Мама тоже так считает, но при этом, отношений с тем же Шестаковым, реши я их завести, не одобрила бы. Сама я считаю подобные рассуждения глупыми, а любовь — выдумкой. Но мысли Князева на этот счёт отчего-то тоже кажутся мне любопытными. Судя по взглядам, которые бросает на Лиса Полуянова, она бросилась бы ему на шею, дай ей повод.

— И почему ты ими не интересуешься?

— У меня сейчас слишком много других приоритетов, — пожимает плечами Князев. — Последний выпускной год, экзамены, подготовка к поступлению и необходимость периодически светить лицом в папиной политической кампании — для отношений в моём графике просто не найдётся места. Да и не стоят они того, чтобы рисковать медалью и оценками в аттестате.

Рассуждения истинного ботаника — нечто такое я и предполагала. В отличие от меня, Князев слишком любит анализировать, планировать и оправдывать чужие ожидания. Не комментирую его мнение, признавая, что переубеждать всё равно не собираюсь и не хочу.

Лис всё ещё читает, когда за окнами совсем темнеет, а где-то вдалеке начинают мерцать огни уличных фонарей. Я успеваю уяснить, что битва при Сомме стала символом бессмысленной жестокости Первой мировой войны, запоминаю тактику, стратегию и потери. Украдкой глядя на Князева, вынужденно признаю́, что чем бы ни закончились сегодняшние события, он перестал быть моим врагом, и больше всего на свете я боюсь того, что сейчас, закончив читать, он скажет, что ему пора домой и уйдёт, оставив меня один на один с тревогой за Арта. Это открытие странное и пугающее одновременно, а вслух я ни за что в нём не призна́юсь. И попросить не уходить тоже не смогу.

К счастью, Лис и сам не уходит. Когда нужная тема в учебнике по истории заканчивается, он читает мне «Мастера и Маргариту». Потом я читаю ему.

— Пап, я останусь у Ника, ладно? — в очередной раз врёт Князев, отвечая на телефонный звонок, а я стараюсь скрыть вздох облегчения. — Нет, уроки сделали, просто хотим в плойку поиграть, он подписку оформил. Нет, до выходных не подождёт. Нет, не допоздна. Я с утра приду переодеться и учебники взять.

Несмотря на то что отец у Князева почти такой же строгий, как мой, их отношения в разы лучше. И я не могу не