Пламя ада - Кармен Мола

Солнце жгло кожу. Эмилиано улыбался, не выбиваясь при этом из рабочего ритма. Вскоре Бидаче снова поехал между рядов тростника. У Мауро кровь стучала в висках, его тошнило от жары. Оставшиеся часы он работал молча, к концу дня на его руках появились мозоли. Он так устал, что перестал ощущать свое тело. Несмотря на это, ярость и осознание своей наивности росли в нем с каждой секундой, словно ленточный червь, который завелся в желудке и мало-помалу захватывает все место внутри. Этот червь поднимался по пищеводу, чтобы в конце концов выбраться наружу.

Уже стемнело, когда работникам разрешили вернуться в барак. Все внутри Мауро кричало и протестовало против ловушки, в которую он угодил, но вылилось это лишь в мучительный хрип, вырвавшийся из груди, когда он встретился с Томасиньо. У него не было сил даже выслушать рассказ своего друга о прошедшем дне. Он не мог думать ни о чем, кроме очертаний Гаваны прошлой ночью, которые видел из поезда и оставил далеко позади. Леонор. Они с ней могли быть так близко друг от друга, но как Луна никогда не коснется Земли, так и Леонор навсегда останется недостижима для него.

Когда работники зашли в барак, они увидели болтающееся на одной из потолочных балок тело. С рассеченной спины мертвеца еще капала кровь. Мауро понял: это тот китаец, которого высекли на плантации.

– Большинство китайцев в конце концов вешаются, – объяснил Эмилиано, и Мауро испугало то, что тот воспринимал произошедшее как что-то обыденное. – Им здесь невыносимо. Они умирают от голода и жажды, топятся в реке или перерезают себе горло серпом. Иногда даже вешаются на собственных косичках…

– Галеа мертв, – через мгновение сказал Томасиньо.

«Что мы здесь делаем?» Вопрос, который он задал себе, когда их первый раз втолкнули в барак, все еще звучал в голове Мауро. Ответа он не находил, но долгих размышлений себе не позволял: это мешало думать о Гаване. Тем не менее под конец первого рабочего дня ответ стал предельно ясен: «Мы приехали сюда, чтобы умереть».

Но Мауро не решился произнести эти слова вслух.

18

После той ночи, когда произошел пожар, Леонор не переставали сниться кошмары: обнаженный, охваченный пламенем Коллантес. Ей слышался его по-детски жалобный плач, мерещился вскрытый череп с крестом, воткнутым в мозг. Это была единственная деталь, которую Леонор опустила, рассказывая Амалии о случившемся. Она была уверена, что это ей просто привиделось.

– Как быстро прибыл Боада? – Амалия была заинтригована, узнав, что Леонор с самого начала была на месте событий. – У него дом неподалеку отсюда, на улице Компостела. Не представляю, что он делал в квартале Сан-Лазаро так поздно… – задумалась она, но вскоре уже равнодушно улыбалась.

Сперва Амалия и Леонор зашли в самые дорогие местные магазины – «Рикла», «Обиспо» и «O'Райли», а потом сели за столик в кафе «Ла Доминика». Официант подал им конфеты и лимонад.

– Могу я спросить, что у тебя с Боадой? – поинтересовалась Леонор.

Она заметила, как тот занервничал, когда Амалия появилась на званом вечере во дворце губернатора. Они и танцевали вместе! Кандидо как-то сказал, что сеньорита Бру – одна из самых завидных невест острова: не только красива, но и богата благодаря огромному состоянию, которое она получила от родителей.

– Он сделал мне предложение, – пояснила Амалия, а потом едко добавила: – Он «хороший человек».

Леонор рассмеялась, вспомнив, что такими же словами описала своего мужа. Амалия встала – ей хотелось показать Леонор одно живописное место в городе. Рикардо, домашний раб сеньориты Бру, повсюду ее сопровождавший, насторожился и сделал шаг вперед, будто готовился их защищать. Он нес покупки, держась в нескольких метрах позади, но не спускал глаз со своей госпожи. Леонор заметила, как Рикардо смотрит на Амалию – как на самую прекрасную картину в музее. Он был в парадной одежде, как и все слуги в богатых домах, и был похож не на раба, а на африканского принца, оказавшего честь их сопровождать. Амалия как-то сказала, что Рикардо – калабари, но Леонор еще было трудно различать африканцев, и она все еще путала мулатов с квартеронами, конго, мандинго и ганго…

Рынок «Кристина» на площади Вьеха в Гаване оглушал хором экзотических наречий и поражал изобилием разнообразных плодов. Здесь возвышались груды апельсинов, манго, ананасов и бананов, пирамиды кокосов, которые продавцы вскрывали искусными ударами мачете, чтобы покупатель мог выпить их сок. Некоторые покупали сахарный тростник и сосали его как конфету. Амалия Бру называла Леонор все, что встречалось им по пути: сахарные яблоки, сапота, красные маммеи…

– Кокосовая вода очень сладкая. Дома я дам тебе попробовать ее с бренди, поймешь, как это вкусно…

Торговые ряды занимали большую площадь, вымощенную камнем. В центре находились продуктовые лавки, и продавцы выкрикивали названия своих товаров: овощей, тасаджо – вяленого мяса, которым питались бедняки, бобов, кукурузы и малоха (сухих кукурузных листьев и стеблей, идущих в пищу и на корм скоту). В тени галерей, окружавших площадь по периметру, торговали фруктами.

Леонор пыталась прогнать воспоминания о Коллантесе, заменить их новыми яркими впечатлениями, но картины гибели соседа преследовали ее. А вот Амалия уже обо всем забыла, словно Леонор рассказывала ей о каких-то пустяках. Так же реагировал и Кандидо. Однажды утром она спросила у него, установлена ли причина пожара.

– Если что-то и выяснилось, мне об этом никто не говорил. Но думаю, его смерти кто-то да обрадовался, – рассеянно отозвался муж, имея в виду, что у погибшего было немало врагов.

Вскоре Кандидо уехал к адвокату – разбираться с невыполненными контрактами. Когда Леонор вышла из дома, рабочие убирали последние обуглившиеся доски. Дом Коллантеса все-таки обрушился. Среди обломков наверняка нашли останки хозяина… Леонор надеялась разузнать что-нибудь о состоянии тела, но ни рабочие, ни наблюдавшие за ними солдаты не упоминали ни о каких необычных находках. Смерть Коллантеса нимало их не заботила.

Дни в Гаване потекли своим чередом. По утрам Леонор встречалась с сеньоритой Бру, днем гуляла на Пласа-де-Армас, а потом вместе с Кандидо сидела в кафе «Лувр». Там они часто встречали Боаду или Олосагу с женой. Гавана выглядела современной и ухоженной, настоящая столица метрополии, в отличие от Мадрида, который напоминал какой-нибудь город в колониях, думала Леонор. Ей даже стало казаться, что женщина, прогуливающаяся здесь по рынку, и есть настоящая Леонор, а сурипанта, танцевавшая в театре, – всего лишь копия, подделка.

Наступил 1867 год.