Пламя ада - Кармен Мола

Больше Амалия ничего не говорила на эту тему. Она вернулась к карете, где ждал Рикардо, ее раб. Леонор не хотелось думать, что Амалия имеет какое-то отношение к пожару, но ею снова овладело чувство беспомощности, которое она испытала во время плавания на корабле. Она снова стала игрушкой в руках судьбы. Революция, которая свела ее с Мауро, в конце концов заставила ее покинуть Испанию. Теперь, оказавшись на острове, она чувствовала себя во власти иных сил.

Леонор не знала, почему ей вдруг стало казаться, будто эти силы тоже как-то повлияют на ее жизнь.

19

Сахарный завод «Магнолия» работал с точностью часового механизма. В четыре часа утра раздавались девять ударов колокола – работники вставали и, съев тарелку риса с бобами, отправлялись на поле, где перед ними простиралось бескрайнее море сахарного тростника. Сколько бы времени они здесь ни провели, сколько бы снопов сахарного тростника ни связали, на следующий день все повторялось снова. Море было бескрайним. В одиннадцать объявляли перерыв, чтобы перекусить вяленым мясом, корнеплодами и хлебом, а после вновь брались за работу.

Никто не отлынивал – кнут Бидаче всегда был готов нанести удар, он поднимался и опускался до самой темноты. Когда в сумерках звучал колокольный звон, измученные работники брели к своим баракам. Их руки были покрыты волдырями и ссадинами от листьев тростника. Как только последний раб заходил в барак, Рамирес задвигал засов, запирая их снаружи. Сон не приносил облегчения, утром люди вставали разбитыми, а впереди их ждал очередной день каторжного труда.

Мауро пытался думать по ночам о Леонор. Он закрывал глаза под неровное дыхание Томасиньо и других галисийцев и вспоминал о ней, но это давалось ему все труднее. Лицо Леонор становилось размытым, как туман, детали постепенно стирались из памяти. Сны превращались в кошмары. В них Мауро бежал с плантации к возвышавшимся за нею горам, Рамирес бросался в погоню, а вслед за ним и Бидаче верхом на лошади. Ударом хлыста или выстрелом управляющий сшибал Мауро с ног и бил кнутом до тех пор, пока тот не терял сознание.

Воскресенье было единственным днем, когда распорядок менялся. Женщины стирали и развешивали на солнце рабочую одежду. Китайцы тихо собирались в своих углах, многие покупали на скудный заработок лотерейные билеты у продавцов, будто выигрыш, который они никогда не получат, сможет вызволить их из рабства. Африканцы возделывали крошечные участки земли, которые хозяин разрешил им засадить неподалеку от сахарного завода. Некоторые даже ухитрялись разводить свиней. Благодаря овощам, которые они выращивали, африканцы болели реже других работников. А еще, и может быть, даже в первую очередь, воскресенье было днем игр и танцев.

Мауро был поражен тем, как легко Томасиньо приспособился к жизни на сахарном заводе. Мальчишка вскоре стал неразлучен с Эмилиано: они часто вдвоем играли в колумбийскую игру тэхо. Когда галисиец выигрывал, сбивая камнем монеты на початке кукурузы, то радостно вскидывал руки к небу, а Эмилиано притворялся расстроенным.

– Нечестно, ты заступил за черту! Отдай монету!

Мауро возмущало то, как быстро люди привыкали к рабскому образу жизни. Они работали, а потом смеялись и танцевали под барабанный бой, будто забывали, кем были и где находились.

– На что уставился, галисиец? – Эмилиано усмехнулся, глядя на Томасиньо, который засмотрелся на домашних рабынь, работающих в саду Большого дома. – Хочешь привести на сахарный завод мулатку?

– Кажется, я влюбился.

– В которую? Может, я сам уже положил на нее глаз и нам придется драться.

– Да какая разница! В первую, кто со мной заговорит.

Томасиньо очаровала красота африканских женщин. Лежа на территории сахарного завода под пальмой, Мауро впервые уловил тень грусти в голосе Эмилиано, когда тот упомянул Росану, одну из служанок, чистящих статуи в саду. Галисийцу она показалась совсем юной – ей было, наверное, не больше шестнадцати лет.

– Она родилась на сахарном заводе, – сказал Эмилиано. – Дон Арсенио Боада взял ее к себе в дом. Все лучше, чем убиваться с этим проклятым тростником… Сегодня вечером до того, как прозвонит колокол, мы встретимся в магазине испанца. Вот уже три года мы не пропускаем ни одного воскресенья.

Магазином испанца называли палатку на окраине завода, где отставной армейский сержант втридорога продавал молоко и чоризо. У рабов не было выбора, и они давно смирились с драконовскими ценами. Вечером Эмилиано собирался встретиться там с Росаной. Они будут говорить о любви и о том, как им не хватает друг друга, может быть, даже помечтают о будущем, целуясь у реки. Потом Эмилиано ляжет спать куда более счастливым, чем обычно. В аду, где они находились, для любви тоже было место.

Мауро вновь охватила ярость. Такая же, как та, что заставила его потерять контроль над собой в Суточао из-за бесчинств Маругана, а до этого – присоединиться к революционерам Прима в Мадриде. Он уже много раз слышал, как ему повезло оказаться именно на заводе «Магнолия». Говорили, что дон Арсенио Боада – лучший плантатор на острове: машины, которые он купил, значительно облегчают переработку сахарного тростника, а у тех, кто усердно работает, никогда не возникает проблем с управляющим. К тому же в мае, после засухи, работать значительно легче…

Томасиньо и другие галисийцы согласились с тем, что сказал им управляющий насчет контрактов: как только транспортные расходы будут покрыты, они получат свободу. Все прекрасно понимали, что это обман, но галисийцы оказались в ловушке, и вскоре возмущение сменилось покорностью. Они, как и многие другие испанцы, отказывались признавать, что с ними нельзя обращаться как с животными. Несправедливо, что лишь немногие по-настоящему свободны и могут наслаждаться жизнью. Но никто не откажется от своих привилегий добровольно, без приставленного к горлу ножа. Исправить это невозможно, не пролив кровь.

В бараке звучали барабаны юка: каха, мула и качимбо.

– Давай, доктор, это не так уж сложно. – Эмилиано пригласил Мауро присоединиться к танцам, но тот предпочел остаться в стороне.

Томасиньо безуспешно пытался подражать движениям Эмилиано: африканец кружился все быстрее, словно лист в воздухе, и, казалось, был готов в любой момент взлететь. Вдруг появился Рамирес, и музыка резко оборвалась. Мауро нахмурился: капризы помощника Бидаче всегда сулили неприятности. Надсмотрщик снял рубашку и потребовал, чтобы музыканты сыграли мани́. Мауро слышал, с каким уважением рабы произносили это слово.

Все встали в круг. Рамирес стал вальяжно прохаживаться в центре круга – высокий, с рельефными мышцами. Очевидно, ему нравилось выставлять себя напоказ. Надсмотрщик ощупывал взглядом людей – казалось, он