Срочно требуется помощница. Любовь не предлагать - Екатерина Мордвинцева

Шёпот пополз по залу, как змеиный шелест. «Это она? Та самая… пришлая? Консультант? Смотрите, как просто одета… Говорят, совсем без дара… И он с ней как с равной…»

Я чувствовала себя образцом в музее патологий. Каждый взгляд был булавкой. Каждый шёпот — иголкой. Моя спина была пряма, лицо — бесстрастно, но внутри всё сжималось в тугой, трепещущий комок. Это был хаос. Социальный, не поддающийся контролю хаос. Здесь не было таблиц, которые можно было упорядочить, или графиков, которые можно было построить.

Вальтер, исполняя долг, представлял меня то одному важному магу, то другой знатной даме. Я отвечала односложно, кивала, чувствуя, как мои деловые, отстранённые манеры лишь усиливают недоумение и любопытство. Я была не на своём месте. Я была рыбкой, выброшенной на берег яркого, шумного, чуждого мира.

И тогда я заметла это. Суету за кулисами праздника. Растерянного распорядителя с кипой рассыпающихся пергаментов, пытающегося сверить лоты с каталогом. Слуг, путающихся под ногами, потому что не было чёткой схемы расстановки угощений. Хаос. Административный хаос.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я извинилась перед очередным виконтом, ловившим меня на слове о «систематизации», и сделала шаг в сторону, будто направляясь к столу с напитками. А потом, плавно обойдя колонну, растворилась в служебном коридоре.

Там царил благословенный полумрак и пахло моющими средствами. Я нашла того самого растерянного распорядителя, молодого человека с взъерошенными волосами.

— У вас проблема с нумерацией лотов, — констатировала я, не представляясь.

— Они… они перепутались при транспортировке, и волонтёрка, которая вела список, заболела, и…

— Дайте мне список и каталог. И ручку.

Десять минут в небольшой каморке для прислуги, и я восстановила порядок. Лоты были пронумерованы, разложены по столам в логической последовательности (ювелирные изделия, затем предметы искусства, затем магические безделушки). Я набросала для слуг простую схему: откуда брать, куда нести. Хаос за кулисами начал обретать черты управляемого процесса. Мне не нужно было быть светской львицей. Мне нужно было быть собой. И это успокаивало.

Когда я вернулась в зал, уже начался аукцион. Я встала у колонны в тени, наблюдая. Вальтер, сидящий в первом ряду, обернулся, поймал мой взгляд. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах я прочитала вопрос и… облегчение, что я не сбежала.

После официальной части начался бал. Музыка, сотканная из волшебных струн, заполнила зал. Пары закружились. Я отступила ещё дальше в тень, чувствуя, как дискомфорт нарастает с новой силой. Я не умела танцевать их танцы. Не знала их светских игр. Я была островком молчания в океане напускного веселья.

И тут он подошёл. Не для того, чтобы пригласить на танец. Он остановился рядом, тоже глядя на кружащиеся пары, будто наблюдал за странным природным явлением.

— Невыносимо, не правда ли? — тихо произнёс он, и в его голосе не было снисхождения. Было понимание.

— Это неэффективное использование времени и ресурсов, — ответила я, глядя прямо перед собой. — Но социальные ритуалы имеют свою функцию. Я их просто не освоила.

— И не нужно, — неожиданно сказал он. Потом повернулся ко мне. — У меня в карете есть портфель с квартальными отчётами «Студии двух лун». Требуют проверки перед подачей в Совет. Освещение в библиотеке дворца вполне приемлемое. И там… тихо.

Я посмотрела на него. Он предлагал побег. Но не просто побег. Он предлагал нам обоям вернуться в нашу стихию. В мир цифр, строк, знакомых правил. Это было гениально. И безумно. Оставить бал, ради которого он так мучился, чтобы пойти проверять счета.

— Это будет выглядеть странно, — заметила я.

— Выглядеть — не моя забота, — отрезал он. — Я выполнил долг, произнёс речь, пожертвовал сумму. Теперь моё время — моё. Идёте?

Я кивнула. Не раздумывая.

Библиотека дворца оказалась огромной и, к счастью, пустой. Мы устроились за большим столом у окна. Он достал папку с отчётами Ульяны (которые я, конечно, уже проверила и систематизировала, но формально они шли от его имени как куратора). Я достала из маленькой сумочки свою вечную ручку и блокнот.

И началась работа. Настоящая. Знакомая. Мы спорили о статье расходов на «стабилизирующие кристаллы для сенсорной комнаты». Я доказывала их необходимость данными о снижении фонового стресса у детей. Он скептически хмыкал, но в итоге соглашался, найдя в отчёте магическое обоснование, которое я пропустила. Он указывал на ошибку в магических формулах, которые использовал Алекс для составления сметы. Я исправляла, тут же пересчитывая итоговую сумму.

Мы говорили на одном языке — языке фактов, эффективности, целесообразности. Магия для него была таким же инструментом, как для меня — электронные таблицы. И мы учились переводить его термины на мой язык и наоборот.

В какой-то момент, обсуждая абсурдно раздутую цену на «порошок лунного камня от поставщика с гербовой печатью» против «аналогичного порошка от местного собирателя без лицензии», мы оба начали смеяться. Тихим, сдержанным смехом, но это был смех. Над нелепостью магического рынка, над жадностью поставщиков, над тем, что мы, сидя на пышном балу, спорим о копеечных расходах провинциальной студии.

— Знаете, — сказал он, откидываясь на спинку стула и смотря на меня при свете магической лампы, — я потратил на этом балу два часа. И ни один разговор не был настолько… содержательным.

— Потому что здесь есть конкретная задача и измеримый результат, — сказала я, ставя точку в исправленном отчёте. — Там — только имитация.

— Вы всегда сводите всё к прагматизмe, — заметил он, но в его голосе не было прежней колкости. Была усталая теплота.

— Прагматизм работает, — улыбнулась я, впервые за вечер по-настоящему. — Он привёл нас сюда, а не на паркет.

Он задержал на мне взгляд, и в его серых глазах что-то дрогнуло. Не тайная страсть, а скорее… признание родственной души. Странной, неудобной, абсолютно иной, но родственной в главном — в неприятии бессмысленной мишуры, в стремлении к порядку и ясности.

Мы закончили работу как раз тогда, когда бал внизу, судя по доносящимся звукам, достигал апогея. Он проводил меня до кареты.

— Завтра, как обычно, в десять? — спросил он, помогая мне подняться на ступеньку. Его рука была твёрдой и тёплой, прикосновение быстрое, почти деловое.

— Как по расписанию, — кивнула я.

Карета тронулась. Я смотрела в окно на проплывающие огни ночного Энвилла. В ушах ещё стояла музыка бала, но в памяти осталось другое: тихий скрип перьев, шелест страниц, его сдержанный смех и чувство глубокого, безмятежного покоя от хорошо сделанной работы —