Срочно требуется помощница. Любовь не предлагать - Екатерина Мордвинцева

в отчёте Алекса: он запросил на «усиливающие кристаллы для изоляционной комнаты» сумму, в три раза превышающую рыночную, основываясь на каталоге какого-то эксклюзивного мастера из столицы.

— Здесь явная ошибка или намеренное завышение, — говорила я, тыча пальцем в цифру. — Я сверила с прайсами пяти других поставщиков, включая рекомендованного Комитетом. Даже с учётом доставки разница составляет двести двадцать крон. Это либо некомпетентность, либо попытка завысить бюджет. Предлагаю вычеркнуть эту позицию и внести запрос по стандартному каналу.

Вальтер сидел напротив, подперев подбородок рукой. Он слушал, кивал, его внимание, казалось, было полностью поглощено колонками цифр. Мы работали слаженно, как два шестерёнки в одном механизме. Он задавал уточняющие вопросы по магической части, я — по финансовой и логистической. Это был наш язык. Безопасный, предсказуемый, продуктивный.

И вот, когда я закончила свой аргументированный монолог и подняла на него глаза, ожидая его вердикта («Вы правы, вычеркнуть» или «Оставьте, но запросите обоснование»), он не сказал ничего из этого.

Он смотрел на меня. Не на бумагу. На меня. Его серые глаза, обычно острые и оценивающие, смягчились, стали задумчивыми. В них плавала пыль в солнечном луче.

— Ваши глаза, — произнёс он тихо, голосом, лишённым всякой деловой интонации, — когда вы находите ошибку в расчётах… они становятся цвета грозового неба.

Время остановилось.

Звук за окном — крик торговца, скрип экипажа — исчез. Тишина в кабинете стала густой, звонкой, натянутой как струна. Даже пылинки в луче света, казалось, замерли.

Мой мозг, только что с лёгкостью оперировавший трёхзначными числами и процентами, дал сбой. Синтаксическая ошибка. Несоответствие данных. «Глаза… грозового неба». Это не относилось к смете. Это не было вопросом, утверждением или критикой по делу. Это было… личное наблюдение. Комплимент. Высказанное вслух. Здесь. На рабочем совещании.

Тепло ударило мне в лицо, под кожу, налило щёки густым, предательским румянцем. Я почувствовала, как кровь отливает от кончиков пальцев, оставляя их холодными. В груди что-то беспорядочно забилось.

— Я… — мой голос сорвался, стал хриплым. Я откашлялась, пытаясь вернуть контроль. — Пункт 7.2 сметы требует перепроверки со стороны закупочного комитета. Я… я подготовлю сравнительную таблицу.

Я говорила что-то. Что-то безопасное, деловое, бессмысленное в данный момент. Я встала, собрав бумаги с такой поспешностью, что несколько листов соскользнули на пол. Я не стала их поднимать. Не смогла бы нагнуться — мир плыл.

— Мне нужно… свериться с первоисточниками в библиотеке, — выдавила я, глядя куда-то в пространство над его левым плечом. — Извините.

И я почти выбежала из кабинета. Не быстрым деловым шагом. Побежала. По коридору, мимо удивлённого слуги, в сторону библиотеки, но не зашла в неё, а проскочила дальше, в маленькую, никому не нужную комнатку для хранения старых карт, и закрылась там.

Темнота, пахнущая пылью и старым пергаментом, обняла меня. Я прислонилась к холодной стене, пытаясь отдышаться. Ладони были влажными. Сердце стучало где-то в горле. «Цвета грозового неба». Что это значит? Какие данные? Какая классификация?

Мой разум, отчаянно цепляясь за привычные рельсы, пытался анализировать.

Событие: нерелевантное личное замечание Заказчика в рамках рабочего совещания.

Возможные причины:

1. Усталость, потеря концентрации. (Маловероятно, учитывая его обычную собранность.)

2. Тест на профессиональные границы. (Но зачем такой странный, поэтичный тест?)

3. Спонтанная эмоциональная реакция, вызванная…

На этом мысль забуксовала. Вызванная чем? Моей эффективностью? Моими глазами?

Я подошла к запылённому оконцу, в котором тускло светилась малая луна. Попыталась увидеть в нём своё отражение. Глаза. Карие. Обычные. Ничего особенного. «Грозовое небо» — это про синеву, про серость, про вспышки. У меня не такие. Он ошибся. Должен был ошибиться. Или… или он видел что-то, чего не видела я.

Это было невыносимо. Эта неопределённость. Эта дыра в логике происходящего. Он нарушил протокол. И я… я отреагировала не по протоколу. Я сбежала. Как испуганный кролик.

«Пункт 1: Инцидент во время совещания. Заказчик допустил личное высказывание, не относящееся к работе. Пункт 2: Моя реакция была неадекватна (побег, потеря собранности). Пункт 3: Требуется анализ мотивов Заказчика для предотвращения повторения сбоя в коммуникации. Пункт 4: Необходимо восстановить профессиональную дистанцию. Немедленно.»

Но как? Как восстановить дистанцию, когда её нарушил он? И когда сама мысль об этом высказывании заставляет кровь приливать к лицу?

* * *

Вальтер остался сидеть в кабинете. Он смотрел на дверь, которую она захлопнула. На листы бумаги, упавшие на пол. На солнечный луч, где уже снова беззаботно кружилась пыль.

Он провёл рукой по лицу. Что он наделал?

«Ваши глаза… цвета грозового неба». Боги, это прозвучало как строка из дешёвого романа, который он читал в юности. Это вырвалось. Совершенно неконтролируемо. Он смотрел на неё, на эту женщину, так яростно сосредоточенную на цифрах, с карандашом в руке и лёгкой складкой недовольства между бровей, и вдруг увидел не администратора, не аналитика. Увидел её. Ярость её концентрации, холодную синеву уверенности в её взгляде, которая действительно напоминала ему небо перед бурей — мощное, чистое, несущее перемены. И слова выскочили сами.

Он напугал её. Он видел, как она покраснела, как её безупречная маска деловитости треснула, обнажив что-то уязвимое и живое. И это зрелище — Алиса Соколова, растерянная и краснеющая — поразило его сильнее, чем любой её безупречный отчёт.

Он чувствовал себя идиотом. Но также… странно освобождённым. Он пересёк черту. Ту самую, что они оба так тщательно выстраивали месяцами. И теперь обратной дороги не было.

Он поднял упавшие листы, аккуратно сложил их. Его пальцы дрожали. Не от страха. От адреналина. От понимания, что игра изменилась. Он больше не мог притворяться, что она для него просто полезный инструмент. Она была тем, кто принёс свет в его тёмный дом. Тем, кто заставил его сына смеяться. Тем, чей ум он уважал больше, чем ум любого мага в Совете. И тем, чьи глаза в гневе напоминали грозовое небо.

Он боялся. Но не за Лео. Он боялся того, что будет дальше. Между ними. Боялся, что она возненавидит его за эту слабость. И ещё больше боялся, что — нет.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза. В ушах стоял звон тишины, нарушенной только стуком его собственного сердца. Нужно было что-то делать. Извиниться? Сделать вид, что ничего не было? Продолжить совещание, как ни в чём не бывало?

Все варианты казались одинаково невозможными. Потому что что-то сломалось. Или, наконец, встало на свои места. И теперь им обоим предстояло жить в новой реальности, где между цифрами и отчётами могли проскальзывать слова о цвете глаз.

А в маленькой комнате для карт Алиса, наконец переведя дух, выпрямилась и твёрдо потянулась