Она забыла, кто такая - Ева Гуревич

Анна прикусила губу. Полозов заметил ее смятение.

— Если ты ждёшь от меня уверенности, я могу её сыграть, — продолжил он. — Но я не хочу играть.

— Когда я с ней встречусь… я должна сказать ей, что ты не виноват?

— Меня не нужно оправдывать, — произнёс он почти безразлично. — Екатерина пытается предупредить тебя об опасности, которую сама же и создает. Ее нужно успокоить. Она должна понять, что я не желаю ей вреда. Что я люблю ее и больше никогда не причиню боли.

Анна смотрела на пачку писем, как на живое существо.

— А пока, нам нужно тянуть время, — продолжил он. — Тебе нужно больше времени с письмами. Они помогают вспомнить.

Анна хотела спросить: «А если не получится?». Хотела — и не спросила. Потому что увидела, как у него дрогнула жилка на виске, и поняла: он бы и сам был рад быть уверенным, но не может. И это пугает его не меньше, чем ее.

— А Юра? Что мне ему сказать?

Он посмотрел на неё долго.

— Его тоже нужно успокоить, — сказал он, наконец. — Тяни время. Ничего не рассказывай. И главное – не подпускай к письмам.

За дверью читального зала послышались шаги. Полозов мгновенно отстранился и вернулся к своему столу, забрал папку и направился к выходу.

— Я буду позже, — сказал он напоследок. — И, Анна Львовна, держите меня в курсе… всего.

Она кивнула. Дверь закрылась. Тишина читального зала стала плотнее. Анна опустила взгляд на письма и надела перчатки. Каждый новый лист она сначала осматривала на просвет, затем — под увеличением. И только после экспертной оценки почерка, — нажим, форма, чернила, — она читала содержимое. И каждый раз надеялась не увидеть ничего нового.

Она уже собиралась вложить очередное письмо обратно в конверт, когда заметила: внизу, под подписью, где оставалось почти пустое поле, появилась тонкая, едва заметная строка — будто её писали самым сухим пером, почти без чернил.

Анна наклонилась ближе. Почерк был тот же, но буквы дрожали, словно рука писала в темноте.

«Если он скажет, что невиновен — не верь. Он всегда находит слова. Беги»

У Анны похолодели пальцы. Она медленно отложила письмо на стол и обернулась на дверь, из которой только что вышел Полозов. В голове снова звучали два голоса. И на этот раз она не верила ни одному из них.

Глава 22. Экранизация

Юра склонился над плитой, педантично отмеряя дозировку молотого чеснока и базилика. В сковороде аппетитно шипели морепродукты с овощами. Он готовил редко, но всегда — с упрямым сосредоточением.

Даша стояла рядом, опираясь локтями на столешницу, и наблюдала за ним с мягкой усмешкой.

— Я даже не знала, что у тебя есть кулинарные таланты, — сказала она.

— Я не верю в таланты, — ответил он. — Только в усердие и опыт.

Она подошла ближе, провела пальцами по его предплечью.

— Ты сегодня как будто не здесь.

Юра коротко улыбнулся, выключил плиту.

— Просто устал.

Он поставил на стол тарелки, разлил вино. Даша рассказывала что-то о работе, о пробках, о планах переехать в район поспокойнее. Он слушал, кивал, смеялся в нужных местах, но внутри всё время что-то шевелилось, как заноза под кожей.

После ужина они перебрались в гостиную. Даша устроилась на диване, подогнув под себя ноги.

— Только давай не боевик, хорошо? — сказала она, пока Юра щелкал пультом. —Хочется посмотреть что-то красивое.

Юра помедлил.

— Может, «Приму Воронову»? — спросил он осторожно.

Даша оживилась.

— Это же по мотивам той истории, над которой вы работали с Аней?

— Да, — еще более неуверенно ответил Юра.

Он рисковал, что в Даше проснется ревность. Но, кажется, эта история была интересна ей не меньше, чем ему. Она согласилась.

Это была классическая российская картина про царскую Россию. Позолоченные залы с большими люстрами, дорогие костюмы, роскошные поместья. Екатерину играла малоизвестная актриса, совершенно не похожая на Екатерину с портретов. Роль Вяземского отдали более медийному актеру. Конечно же с расчетом, что зрительницы будут млеть и мечтательно вздыхать на сценах пылких признаний и страстных поцелуев.

В некоторых моментах Даша спрашивала у Юры, было ли такое в жизни. Где-то он уверенно кивал, где-то пожимал плечами. Но когда началась линия с политической изменой Воронова — Юра поставил фильм на паузу, чтобы рассказать Даше подробности.

— Официально не подтверждена ни измена Воронова, ни то, что поджог был заказным, ни уж тем более участие Вяземских в заговоре, — рассказывал он. — В те времена это было на уровне слухов, но в наше время, почему-то, прижилась именно эта версия.

— Ну еще бы, — ответила Даша. — Потому что она самая драматичная. Лодка любви разбилась о политику и династический конфликт. Почти «Ромео и Джульетта».

— Именно, — кивнул Юра.

На экране Вяземский-старший отдавал распоряжение – сдержанно, почти холодно. Сын тем временем писал романтическое письмо своей возлюбленной и ничего не подозревал.

— Но лично я считаю, что версия с поджогом – правда, — сказал Юра будто бы сам себе.

— Почему? — Даша оживилась. — Вы что-то нашли в архиве?

Юра замешкался, вспоминая леденящие кровь предупреждения Екатерины в письмах, и холодные глаза Полозова, и слезы Анны утром в Выборе. Но вспоминал только для себя. Даше, конечно же, все это знать было не обязательно.

— Слишком много совпадений, — сказал он. — Например то, что пожар был за кулисами. Тем не менее, во время эвакуации из зала несколько зрителей все же погибли. Среди них — родители Екатерины. Но никто так и не стал разбираться, как это произошло.

— Ужасно, — покачала головой Даша. — Алексея жалко. Он ее так любил.

— Я думаю, что он и сам знал о поджоге, — холодно ответил Юра и сам удивился своим словам. Прежде эта мысль не приходила ему в голову.

— Ты думаешь? — протянула Даша удивленно, затем сразу отмахнулась. – Да не может такого быть.

Юра не ответил. На экране Екатерина готовилась к выходу на сцену в день роковой премьеры. В гримерку постучались. Молодой и смущенный посыльный передал ей бутылку вина, сообщив, что это комплимент от будущего тестя. Вино, действительно, было. В