Измена дракона. Ненужная жена больше не вернется - Ангелина Сантос

я спрошу, где ты была, можешь ответить правду. Но мне не хочется обсуждать ее отношения с твоим отцом. И убеждать меня, что они никого не хотели обидеть, не надо.

Мира кивнула.

— Я больше так не думаю.

Она помолчала, подбирая слова.

— Когда она вернулась, мне все время хотелось, чтобы ей со мной было интересно. Я рассказывала про Оскара, про платье, про то, как мы жили. Иногда ловила себя на том, что молчу о тебе. Хотя почти все, о чем хотела рассказать, было с тобой.

Мне пришлось отвести глаза.

— Почему молчала?

— Боялась, что она опять решит, будто здесь ей нечего делать. У меня есть мама, все хорошо, значит, можно уехать.

Я вспомнила Миру в семь лет: она стояла у окна, когда на улице останавливался экипаж, и смотрела, кто выйдет. Со временем перестала бежать к стеклу на каждый стук колес. Я тогда радовалась, что ей стало спокойнее.

Оказалось, этого страха она не забыла.

— Я ждала ее, — сказала дочь. — Даже когда говорила, что мне все равно. Мне хотелось, чтобы она сама захотела приехать ко мне. А теперь приехала, и я как будто должна за это радоваться всему, что она делает.

— Не должна, Мира.

Она посмотрела на меня.

— Я вчера сказала ей, что мне больно из-за тебя. Она ответила, что я не понимаю, как все сложно. А я впервые подумала, что тоже не обязана все понимать сразу. Я просто хотела, чтобы она услышала.

Я сжала губы. Где же Верена была раньше, когда Мира ее ждала? Пришлось отвернуться, чтобы дочь не увидела моего лица.

— И как вы расстались? — спросила я.

— Нормально. Она обняла меня. Сказала, что не собирается уезжать. Я хочу ей верить. Но уже не так, как раньше, когда боялась спросить хоть что-нибудь неприятное.

Дочь потерла пальцем край платка.

— Я твоя дочь, мам. Но ведь и ее тоже. Я не знаю, как это теперь сделать, чтобы тебя не ранить.

Я посмотрела на нее. Мне хотелось, чтобы Мира все поняла сама и больше не стремилась к матери, которая оставила ее. Но запретить ей я бы не смогла. Даже после всего, что случилось.

— Иногда мне будет больно, — сказала я. — Даже если ты ничего плохого не сделаешь. Давай ты будешь рассказывать, что хочешь. Если мне станет тяжело, я попрошу остановиться.

Мира медленно кивнула.

— А ты не думай, что я иду к ней вместо тебя. Я знаю, что так получается, когда прихожу редко. Но это не потому, что она вернулась и ты больше не нужна.

Я прикрыла глаза. Значит, она тоже об этом думала.

— Я думала об этом, — призналась я.

Мира подалась ко мне.

— Мам…

— Думала, что теперь у тебя будет мать, которая тебя родила, а я останусь человеком, который когда-то жил в вашем доме. Что ты будешь заходить из вежливости или когда что-нибудь понадобится. Мне стыдно говорить это тебе, но я боялась.

Дочь заплакала снова, уже не пытаясь спрятать лицо.

— Я не хочу заходить из вежливости. Я хочу приходить к тебе. Раньше можно было просто спуститься вниз, и ты там. А теперь надо решать, когда, писать, думать, не занята ли ты. Я все время откладывала, как будто ты никуда не денешься.

— Я здесь, — сказала я. — Ты знаешь, где меня найти.

— Знаю. Но я должна приходить сама. Не ждать, что ты опять вернешься, чтобы мне было удобнее.

Я притянула ее к себе, и на этот раз Мира обняла меня крепко, обеими руками. Я положила щеку ей на волосы и позволила себе плакать. Не старалась закончить первой, чтобы утешить дочь. Она гладила меня по плечу, и я плакала все сильнее, цепляясь за нее, как сама она цеплялась за меня в детстве.

Когда мы наконец отстранились, у Миры прилипла к щеке выбившаяся прядь. Я убрала ее за ухо.

— Пойдем умоемся. А то у меня уже лицо болит.

Дочь негромко рассмеялась и провела ладонями по щекам.

— У меня тоже. Мам, а можно посмотреть, как ты устроилась наверху?

В прошлый раз она поднялась туда только умыться. Теперь шла по наружной лестнице следом за мной, придерживая юбку, и спрашивала, не скользко ли здесь в дождь.

— Если не бежать, вполне можно пройти. Только на верхней ступеньке не стой, мне дверь открыть надо.

В комнате было тепло. Чайник на краю плиты давно перестал шуметь. Я налила воду в таз, подала дочери полотенце. Мира умылась, долго прижимала влажные пальцы к векам, потом уступила мне место.

Когда я выпрямилась, она уже достала чашки с полки.

— Эти?

— Да. Только зеленая с трещиной, возьми другую.

— Надо выбросить.

— Я в нее меряю крупу.

Мира поставила зеленую чашку обратно и выбрала другую.

Я заварила чай и нарезала хлеб. Нашлись масло и немного вишневого варенья. Дочь села на кровать поближе к столу, намазала кусок и оглядела комнату.

— У тебя утром солнце?

— Почти до полудня. Иногда приходится завешивать окно, иначе за столом ничего не видно.

— Ты ведь любишь, когда светло.

— Люблю.

Мира посмотрела на книгу возле кровати.

— Читаешь?

Я кивнула.

— По несколько страниц. Иногда засыпаю раньше, чем узнаю, куда они доплыли.

Она подвинула ко мне варенье и принялась рассказывать, как Оскар вчера пытался объяснить ей, почему шкаф в их будущем доме не встанет туда, куда она придумала. Она не поверила его чертежу и заставила отмерить нужную ширину прямо в гостиной, сдвинув два стула.

— И что? — спросила я.

— Не встал бы. Дверь открывается как раз в ту сторону.

— Он тебе говорил.

— Очень много раз. Потом сказал, что за объяснения о дверях с меня будет отдельная плата.

Я засмеялась. Мира посмотрела на меня с таким облегчением, что смех защипал в горле.

Мне хотелось слышать про их шкаф. Еще час назад я не могла представить, что мы будем сидеть, есть хлеб с вареньем и обсуждать, где поставить мебель.

Допив чай, Мира задержала чашку в руках.

— Мам, можно я сегодня примерю платье?

Я взглянула на нее.

— Конечно. Только я после той примерки ничего не меняла. Хотела еще раз посмотреть на тебе.

— Я знаю. Ты тогда сказала, что плечо не так сидит.

— Левое. Ткань там плохо легла.

Она коснулась плеча, словно платье уже было на ней.

— Помню.

Мы спустились в мастерскую. Я достала короб, откинула тонкую ткань, которой накрывала шелк. Мира встала рядом и провела пальцами над рукавом, не касаясь его.

— Оно все-таки красивое.

Я рассмеялась.

— Ты как будто