Измена дракона. Ненужная жена больше не вернется - Ангелина Сантос

ее к себе, чувствуя через накидку тонкие лопатки. Дочь стояла неподвижно, только глубоко вздохнула возле моего уха. Потом я почувствовала, что она сдерживает слезы.

— Давай снимем это, — сказала я, тронув застежку. — Тебе жарко.

Мира отстранилась, расстегнула накидку и отдала мне. Я повесила ее на крючок. Дочь села на тот же стул, что в прошлый раз, и долго смотрела на сложенный платок.

Я устроилась рядом.

— Я поговорила с Вереной, — сказала она наконец. — Позавчера вечером.

Я кивнула, хотя она еще не смотрела на меня.

— Спросила прямо, были ли они с папой вместе еще до твоего ухода. Она сказала, что уже четыре месяца. Все, как ты говорила.

Я смотрела на застежку ее накидки, висящей возле двери.

— Я тебе это говорила, — произнесла я тихо.

— Знаю. Я все время помнила. Просто не хотела спрашивать у нее, потому что тогда уже совсем не осталось бы никакого объяснения. Папа говорил, что вы отдалились. Она говорила, что они давно друг друга знают. А ты была здесь одна, и я…

Мира остановилась, прижав пальцы ко рту.

Я не помогла ей закончить. Слишком многое хотелось произнести самой.

— Я надеялась, что вы как-нибудь все устроите, — продолжила дочь. — Что это взрослые дела, которые меня почти не касаются. Только они касались. Ты ведь ушла.

Мира помолчала, комкая край платка.

— Я сказала Верене, что ты ничего не знала. Она сначала ответила, что они собирались поговорить. Потом я спросила: когда? После свадьбы? Она не стала отрицать.

Они собирались оставить меня в доме еще на два месяца, пока я заканчивала все, что обещала. Я слышала это от Рейнара, теперь вот от дочери.

— Ты спрашивала отца? — сказала я.

— Да. Он признал, что не говорил с тобой раньше. Что я неправильно поняла его перед отъездом. Я ответила, что он сам сказал, будто вы договорились. Я ведь не придумала это, мам.

— Я знаю, доченька.

Мира судорожно вздохнула.

— Он сказал, что хотел меня подготовить. Но получилось, что я пришла к тебе и повторяла его слова, будто знала о вашей жизни больше тебя.

Я отвернулась к окну.

— Мне было очень тяжело тогда, — сказала я. — Я ждала тебя. Думала, придешь, и мы хотя бы немного побудем вместе. А ты начала спрашивать, почему я не могла потерпеть.

— Я помню.

Мира развернула платок и принялась разглаживать складки ладонью.

— Я сказала тебе: «Ты не одна в этой семье». Как будто ты об этом когда-нибудь забывала. Я хотела, чтобы ты вернулась, занялась свадьбой, чтобы мне больше не приходилось думать, что у нас все испортилось. Я даже не спросила, как ты здесь живешь. Только сказала, что комната маленькая.

— Ты спросила, ела ли я.

Дочь подняла на меня глаза.

— Это ведь не то же самое.

— Нет. Но я помню и это.

Она покачала головой, и по щеке скатилась слеза.

— Я должна была подумать о тебе. Мне было плохо, а я решила, что ты все равно справишься. Ты всегда справлялась. И если попросить еще раз, то придешь, даже если не хочешь.

Я узнавала в этих словах нашу жизнь. Но помнила и то, о чем дочь сейчас забыла.

— Иногда я приходила, потому что хотела, — сказала я. — Мне нравилось заниматься твоими делами. Выбирать с тобой ткань, слушать, как вы с Оскаром спорите о доме. Не нужно теперь думать, что я все эти годы только терпела.

— Но тогда я просила тебя терпеть. Уже знала, что тебе больно, и все равно просила.

Она смотрела прямо на меня.

— Прости. За то, что требовала дождаться свадьбы. За то, что решила, будто твой уход мешает нам больше, чем тебе мешало оставаться.

Я накрыла ее руку ладонью. Мира вцепилась в мои пальцы так крепко, что пришлось чуть изменить положение кисти.

— Я прощаю тебя, Мира. И тоже хочу попросить прощения.

— Я получила твое письмо.

— Знаю. Но хочу сказать сейчас, пока ты здесь. Ты пришла ко мне, принесла булочки, обняла. А я сказала, что тебя волнует только свадьба. Это было неправдой. Ты расплакалась, а я так и не извинилась.

Мира вытерла лицо свободной рукой.

— Я думала, ты правда так считаешь. Что для тебя я стала такой же, как папа. Что мне от тебя только что-то нужно.

— Нет, доченька. Ты не стала для меня чужой или плохой. Я рассердилась и сказала слишком много.

— Я хотела ответить на письмо. Садилась писать, а потом получалось, будто я опять объясняю, почему ты должна была остаться. Все время выходило: «Но ты же понимаешь…» Я зачеркивала и начинала сначала.

Я знала эту привычку. Сама так писала ей после ссоры, пока не оставила на листе только короткое извинение.

— А еще мне было стыдно прийти, — призналась Мира. — Я думала, ты спросишь, зачем я вернулась. Ведь я тогда сказала, что не знаю, когда приду.

— Я бы не спросила так.

— Теперь знаю.

Дочь придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Я обняла ее. Некоторое время мы сидели молча. Во дворе проехала тележка, застучали по камням колеса. Я чувствовала, как Мира понемногу перестает сдерживать дыхание.

Мне хотелось сказать, что все уже хорошо. Я сдержалась и только гладила ее по спине.

Потом Мира выпрямилась, взяла платок и высморкалась.

— Зря гладила, — сказала она, глядя на него.

Я не сразу поняла.

— Платок. Я думала, верну тебе чистый.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Постираем еще раз.

Мира тоже улыбнулась, но почти сразу опустила глаза.

— Есть еще кое-что. Я не знаю, как тебе сказать.

Я почувствовала, что снова напряглась, и заставила себя не убирать руку с ее плеча.

— Говори.

— Я все равно хочу с ней видеться. С Вереной. Мне теперь стыдно этого хотеть, но я хочу.

Я смотрела на дочь и пыталась ответить сразу, как отвечала прежде. Да, конечно. Это твоя мать. Вы можете встречаться. Раньше слова давались легко, потому что казались правильными и почти ничего у меня не отнимали.

Сейчас за каждым стояло лицо Верены в кабинете Рейнара.

Мира приняла мою паузу за отказ. Выпрямилась, убрала платок на колени.

— Я понимаю, что после всего этого…

— Подожди, — попросила я. — Я услышала. Мне просто трудно.

Дочь замолчала.

Я провела ладонью по щеке, вытирая влагу.

— Ты можешь с ней видеться, — сказала я. — Я и в прошлый раз не просила перестать. Просто я пока не знаю, как слушать о ваших встречах так же спокойно, как раньше.

— Я не буду рассказывать, если тебе больно.

— Совсем скрывать тоже не нужно. Если