Телеграфистка из будущего. Шифр для господина жандарма - Виктор Громов

Она была хозяйкой тела, квартиры, профессии и прошлого, в которое Марина вторгалась всё глубже с каждым новым часом. Теперь перед ней лежал голос Варвары. Не предназначенный Марине. Даже не предназначенный живому Арсеньеву. Письмо должно было заговорить лишь после смерти женщины, которая его написала. А Марина не знала, что произошло с этой женщиной.

Может быть, где-то существовала прежняя Варвара — в её собственном теле, в другом времени, в каком-то невозможном месте, которое разум пока не мог описать. Может быть, её больше не было. Любой ответ пугал.

— Если хотите, — сказал Дмитрий, — я уберу письмо.

Марина подняла взгляд.

— И что дальше?

— Дождёмся, пока появится основание выполнить условие.

— Какое именно основание вы предлагаете ждать?

Он понял. Лицо стало жёстче.

— Не это имел в виду.

— Но именно это написано на конверте.

— Да.

Она провела большим пальцем вдоль края бумаги.

— Если Варвара оставила это вам, значит, считала, что с ней может что-то случиться.

— Вероятно.

— А если внутри объяснение того, что случилось уже?

Дмитрий ничего не сказал.

— Вы хотите прочитать?

— Это письмо адресовано мне.

— Я спросила не об этом.

Он посмотрел на конверт.

— Да.

Честность ответа почти успокоила. Марина осторожно поддела печать и в этот момент почувствовала себя воровкой сильнее, чем когда впервые увидела в зеркале лицо Варвары. У неё уже были чужие дом, друзья, тело и имя; теперь к ним прибавлялась чужая тайна. Она развернула лист. Строки были написаны плотно, без украшений и обычных светских вступлений. Марина начала читать вслух.

— «Господин Арсеньев. Если вы получили это письмо в соответствии с моей просьбой, значит, я либо ошиблась в человеке, которому доверилась, либо оказалась права слишком поздно».

Она остановилась. Дмитрий стоял напротив стола, положив ладони на спинку стула.

— Продолжайте.

Она встретила его взгляд.

— Варвара пишет вам так, будто знала лично.

— Я этого не помню.

— Вы встречались раньше?

— Если и встречались, она не представилась своим именем.

— Очень точная оговорка.

— После сегодняшнего дня я стараюсь делать их точными.

Марина снова опустила глаза.

— «Я долго не знала, стоит ли обращаться именно к вам. Три года назад ваше имя слишком часто встречалось рядом с тем делом, которое я теперь, кажется, обнаружила снова. Это могло означать две противоположные вещи: либо вы искали этих людей, либо были одним из них».

Дмитрий замер. Она продолжила:

— «Поэтому я не стану доверять вам на слово и не прошу вас доверять мне. Если я ошибаюсь — сожгите это и забудьте всё написанное. Если нет — ищите тринадцатую телеграмму».

В комнате стало тихо. Марина перечитала последнюю фразу про себя.

— Тринадцатую.

— Да.

— У нас двенадцать.

— Именно поэтому письмо интересно.

Она дочитала следующий абзац.

— «Я нашла первые сообщения случайно. Сверяла тарифные ведомости после жалобы одного торгового дома и заметила, что стоимость некоторых отправлений не соответствует весу и расстоянию. Сначала решила, что кто-то ошибается в расчётах. Потом увидела, что ошибки появляются слишком аккуратно и всегда рядом с одними и теми же станциями».

Марина невольно улыбнулась, хотя радости не чувствовала.

— Она тоже начала с несоответствия.

— Как вы с журналом.

— Похоже.

Это сходство задело сильнее, чем Марина ожидала. Чем больше она узнавала Варвару, тем меньше та походила на пустое место, которое требовалось заполнить чужой памятью. У женщины был свой способ думать: она замечала нарушения порядка, не принимала удобное объяснение только потому, что оно удобно, собирала факты прежде, чем обвинять. Были у неё и упрямство, и друзья, и собственная мера справедливости. Впервые Марина ясно почувствовала не только тяжесть чужой биографии, но и присутствие самого человека, который эту биографию прожил. Она продолжила:

— «Я выписала номера двенадцати сообщений. Некоторые смогла восстановить через старые журналы, некоторые получила с других станций под разными предлогами. Они не имеют общего отправителя и не имеют общего получателя, но слишком часто предшествуют решениям, которые приносят кому-то большую выгоду».

Дальше почерк становился чуть менее ровным. Не небрежным. Торопливым.

— «После пятого запроса я заметила мужчину возле дома Софьи. Сначала решила, что это случайность. Потом видела его ещё дважды. Один раз он вошёл в почтовое отделение через несколько минут после меня, но ничего не отправил и ничего не получил».

Дмитрий спросил:

— Описание есть?

Марина провела взглядом ниже.

— «Высокий, худощавый, тёмные усы, лет сорока. Шляпу носит низко. Правую руку почти всегда держит в кармане сюртука».

— Немного.

— Но лучше, чем ничего.

Она читала дальше.

— «Если бы следили только за мной, я бы продолжила. Но потом тот же человек появился возле дома Софьи. Она ничего не знает и не должна знать. Если со мной случится беда, прошу прежде всего проследить, чтобы её не втянули».

Марина остановилась. Теперь многое стало понятнее. Почему Варвара не рассказывала Софье имён. Почему требовала ничего не говорить. Почему одновременно продолжала приходить к ней.

— Она боялась за Софью, — сказала Марина.

— Да.

— Не за себя.

— Люди редко боятся только чего-то одного.

— Вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю.

Марина провела пальцами над строками, не касаясь бумаги. Варвара знала, что за ней наблюдают и что опасность уже приблизилась к Софье, — и всё равно продолжала. Не из бесстрашия. В письме не было ничего бесстрашного: там жила осторожность женщины, которая заранее продумывала, кому оставить сведения и кого вывести из-под удара. Именно это меняло Маринино отношение к ней сильнее любых чужих рассказов.

Утром Варвара была для неё почти набором необходимых сведений: адрес, работа, знакомые, привычки — всё, что поможет не выдать себя. Теперь за каждым фактом стоял человек. Софья обняла её, уверенная, что обнимает подругу. Хозяйка дома называла Варенькой. На фотографии оставалась надпись от родителей. Жаров говорил с ней из глубины многолетней привычки. И никто из этих людей не знал, что Марина сама не понимает, куда исчезла женщина, которую они любили, раздражали, боялись потерять или просто привыкли видеть рядом. Чужая жизнь перестала быть удобной оболочкой; у неё появился вес.

Марина снова посмотрела на письмо. Её больше не тревожило только то, что она носит чужое лицо. Гораздо труднее оказалось принять другое: каждое её решение теперь продолжало последствия, начатые Варварой. Если Марина ошибётся, расплачиваться будут люди, которых та пыталась защитить; если окажется права,