Появись, появись - Алексия Оникс

телефоне. 23:30, пятница, 13 ноября. До года моей смерти остался всего месяц. Неужели прошло так много времени? Грядущая годовщина наваливается тяжёлым, виноватым грузом на дно желудка. Я даже не могу представить, что чувствуют сейчас мои бедные родители, с приближением праздников и без детей, с которыми можно их разделить. Я не жалею о своём выборе, но мне бы хотелось, чтобы он не принёс им ещё больше боли.

«Эйден?» — её голос звучит неуверенно. «Эйден», — она снова зовёт меня по имени. Когда моё внимание наконец возвращается к ней, она продолжает: «Всё хорошо? Ты хочешь что-нибудь поесть?»

Забота в её глазах — это всё для меня. Даже если это просто проявление обычной человеческой порядочности, для меня это больше, чем кто-либо выражал в мой адрес за долгое время. «Прости, я…» — я собираю лицо в улыбку. «Нет, спасибо. Всё в порядке, просто на секунду задумался».

«Ладно…» — её взгляд скользит по мне, будто она не верит. «И что теперь?» В её глазах мелькает что-то похожее на обиду, и я готов отдать всё, чтобы никогда больше не видеть этого в её взгляде. «Ты снова исчезнешь в ночи на очередные восемь месяцев?»

«Скай…» — начинаю я, но она меня перебивает.

«Слушай, всё в порядке. Это может быть просто… ничего не значащей связью, без обязательств и ярлыков. Мне нравятся наши игры, правда. Просто… я никогда не знаю, когда тебя ждать».

«Разве это не часть игры?» — пытаюсь я отшутиться, уходя от прямого вопроса: «Когда мы увидимся снова?» Я не хочу, чтобы это было «ничего не значащей связью». Я хочу сказать ей, что могу быть здесь столько, сколько она захочет, что вернусь очень скоро — но я не знаю этого наверняка и не могу ей лгать. Может, я и получаю удовольствие...от того, что даю ей ту жёсткую разрядку, которую она так жаждет, но я не хочу причинять ей настоящей боли.

Скай закатывает глаза и фальшиво усмехается, начисто стирая с лица ту уязвимость, что горела в её взгляде секунду назад. Она встаёт и подходит к холодильнику. Как бы она ни отнекивалась, она одинока. Но не так, чтобы это мог заполнить кто угодно. Моё общество успокаивает её так, как она не может объяснить — потому что я точно знаю, чего ей нужно, и намерен возвращаться к ней, когда смогу.

«Ещё одна игра?» — она скользит открытой бутылкой пива по столу в мою сторону.

«Во что?» — спрашиваю я, перед тем как сделать долгий глоток.

Скай достаёт из заднего кармана колоду карт. «Как насчёт "Войны"? Но тот, кто проигрывает раунд, должен рассказать правду о себе».

«А задания на смелость?»

«Может, позже». Искра желания между нами снова вспыхивает.

Я подтягиваю колоду к себе и начинаю тасовать. «Не могу же я позволить тебе жульничать против меня, так?»

«Если здесь кто и жульничает, так это ты». Она накрывает мою руку своей ладонью, прерывая тасовку, и её тепло просачивается в меня. Это что-то такое простое и утешительное, что я без колебаний отдаю карты.

Скай сдаёт и начинает игру: «Три, два, один, война!» — восклицает она с азартом. Мы одновременно переворачиваем карты, и я даже не могу расстроиться из-за проигрыша — видеть её вот такой, увлечённой, так приятно.

«Время для правды». Скай склоняет голову, изучая меня. «Что за тату?» — она указывает на ту, что у меня на шее: «GONER» [ «ОБРЕЧЁННЫЙ].

«Эм…» — я провожу пальцами по шершавой коже. «Я сделал её в восемнадцать. Что-то вроде как "пошли вы" тем ребятам, что травили меня в школе. Они твердили, что я "обречённый", вот я и решил принять это».

Её брови сдвигаются, пока она вглядывается в меня. «Тебя травили? За что?»

«Ну, во-первых, я не был спортивным типом. Всегда предпочитал рисовать и живопись, что, конечно, делало меня явно не "своим парнем". А ещё было презрение людей к тому, насколько открыто я говорил, что мне нравятся… все, так же, как и девушки. Даже в начальной школе. Тогда люди были не так толерантны… да и сейчас, думаю, не особо изменилось». Я провожу рукой по растрёпанным волосам. Я никогда не чувствовал большого давления, чтобы скрывать свою идентичность, но сейчас — и подавно.

В смерти нет социальных стигм. «К тому же, я всегда был немного изгоем. Шёл своей дорогой. А это — трудная пилюля для тех, кто строит свою самооценку на одобрении окружающих». Я пожимаю плечами, отмахиваясь от воспоминаний юности, которые сейчас кажутся такими далёкими.

Тёплая улыбка на её лице говорит, что она понимает. Она не давит дальше. «Три, два, один, война».

На этот раз я выигрываю раунд: десятка бьёт её четвёрку. «Поедешь домой к семье на праздники?»

«Нет».

Я приподнимаю бровь, давая понять, что жду продолжения.

«Я родом из района Залива, но моя семья больше не живёт здесь. Они разъехались по всей стране. Родители развелись, когда я была маленькой но— это к лучшему, они вечно ссорились — и наши отношения с тех пор только ухудшались. Их развод был тяжёлый, и они оба слишком погрязли в собственных проблемах, чтобы заметить, как сильно я в них нуждалась. Так что я решила перестать нуждаться в них. У меня есть старшая сестра, мы не близки, она переехала в Мэн. В прошлом году я ездила к ней на праздники. Мы не смогли ужиться — она сказала, что моё "дерьмовое настроение и привередливость в еде испортили всё удовольствие". Старая песня о том, почему у меня не складываются отношения любого рода: для неё я слишком трудная».

Желая её утешить, я протягиваю руку через стол. «Ты не слишком трудная. К чёрту её».

Печальная улыбка касается её матово-чёрных губ, снова безупречно подведённых. «Ты меня не знаешь».

«Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь, Скай. Любой, кто говорит, что ты "слишком", не заслуживает тебя».

Её глаза подёргиваются влагой, но челюсть напряжена от нежелания плакать. Она правда не хочет показывать слёзы передо мной. Она не знает, сколько раз я уже был свидетелем этого и как я никогда не стану судить её за это. Поскольку объяснить ей это я не могу, я просто забираю выигранные карты в свою стопку и возвращаюсь к игре. «Три, два, один, война».

Она открывает даму, а я — девятку. Желудок сводит от нервного предчувствия. «Так что, твоя семья такая же дерьмовая, как и моя?»

Вопрос вонзается в