Сводные. Пламя запретной любви - Ольга Дашкова

Время потеряло значение.

Мир сузился до этого момента, до его рук на моем теле, его губ на моих, жара, растекающегося по венам. Я двигалась на его коленях, создавая трение, которое заставляло его шипеть сквозь зубы. Я чувствовала его возбуждение под собой, и это только усиливало мое собственное.

– Хочу тебя, – хриплый голос, и эти слова были похожи на признание, вырванное против его воли. – Хочу тебя, Саша. До боли. До безумия.

Пальцы нашли ритм, который заставлял меня стонать, забывая обо всем на свете. Я цеплялась за его плечи, двигая бедрами в такт движениям, чувствуя, как внутри нарастает что-то невыносимое и сокрушительное, что-то, что заставляло меня хотеть большего и бояться этого одновременно.

– Отпусти себя, – прошептал он мне на ухо. – Отпусти, Саша. Я держу тебя.

И я отпустила.

Волна удовольствия накрыла с головой, заставляя выгнуться в его руках, цепляться за него, как за якорь в шторме. Я не могла сдержать крик, который вырвался из горла, и он приглушил его своими губами, не переставая двигать рукой, продлевая мое удовольствие до последнего момента.

Когда я наконец обмякла в его объятиях, Егор прижался лбом к моему, его дыхание было таким же рваным, как и мое.

– Никому не позволю прикоснуться к тебе, – прошептал. – Никому. Ты моя, Саша. Только моя.

В этих словах не было вопроса, не было места для возражений. Только утверждение, простое и ясное, как удар сердца.

И странное дело, в этот момент я была согласна с ним. Я была его. Полностью, безоговорочно, безвозвратно. Даже если он не сказал ни слова о любви, даже если не открыл ни капли своих настоящих чувств, он заявил на меня права самым древним, самым первобытным способом. И я приняла это.

В моей голове мелькнула тысяча вопросов: «Что все это значит? Что будет дальше? Как мы будем смотреть в глаза нашим родителям? Как будем жить под одной крышей, зная то, что между нами произошло?»

Но прежде чем я успела задать хоть один из них, звук телефона прорвал наш кокон. Мой телефон.

Мы замерли, тяжело дыша, глядя друг на друга.

– Я… должна ответить, – прошептала. – Она будет волноваться.

Егор кивнул, неохотно убирая руки. Я сползла с его колен обратно на свое сиденье, пытаясь привести в порядок одежду и волосы, прежде чем ответить.

– Да, мам? – Мой голос звучал странно даже для меня – слишком высоко, слишком прерывисто.

– Сашенька? Ты где? – Голос мамы был обеспокоенным. – Уже поздно, а тебя все нет.

Я глянула на часы и удивилась – прошло почти два часа с тех пор, как мы уехали из университета.

– Прости, мам, – я сглотнула, пытаясь звучать нормально, – мы… Я задержалась в библиотеке. Егор заехал за мной, мы скоро будем.

– Хорошо, – она звучала облегченно, – просто волновалась. Будьте осторожны на дороге.

– Конечно, мам. Пока.

Отключилась и посмотрела на Егора. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, глядя прямо перед собой. Его профиль был резким, напряженным, челюсть сжата. Он выглядел так, словно вел внутреннюю борьбу.

– Егор? – осторожно позвала. – Ты в порядке?

Он не ответил сразу. А когда заговорил, его голос был низким, контролируемым.

– Мы должны вернуться домой, – сказал он, заводя двигатель. – Иначе они начнут задавать вопросы.

И это все? Никаких объяснений? Никаких слов о том, что только что произошло между нами?

– Мы не поговорим об этом? – спросила я, чувствуя, как внутри нарастает странная смесь обиды и замешательства.

Он бросил на меня короткий взгляд, прежде чем сосредоточиться на дороге:

– О чем тут говорить?

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

О чем говорить? О том, что он только что довел меня до оргазма своими руками? О том, что заявил на меня права как на свою собственность? О том, что мы – сводные брат и сестра и то, что мы делаем, неправильно по всем возможным стандартам?

– Ты издеваешься? – выдохнула я. – Егор, мы должны обсудить, что происходит. Что… это все значит.

Он стиснул зубы, его руки сжали руль так сильно, что костяшки побелели.

– Ничего не изменилось, – сказал наконец. – Ты моя. Я не позволю этому фотографу или кому-либо еще встать между нами. Вот и все.

– Вот и все? – Я почувствовала, как внутри нарастает гнев. – Ты не можешь просто… просто трогать меня так, а потом делать вид, что это ничего не значит!

– Я не сказал, что это ничего не значит, – огрызнулся он. – Я сказал, что ничего не изменилось. Я хотел тебя с первого дня, как увидел. И сейчас хочу. Что еще ты хочешь услышать?

«Что ты чувствуешь ко мне. Что это не просто желание. Что для тебя это тоже больше, чем просто физическое влечение».

Но я не сказала этого вслух. Потому что вдруг поняла: Егор не умеет говорить о чувствах. Не умеет открываться. Для него проще действовать, показывать, чем говорить.

И, может быть, его действия – эти жадные поцелуи, эти собственнические прикосновения, это яростное «ты моя» – и были его способом сказать то, что он не мог выразить словами.

Мы выехали на главную дорогу, остаток пути прошел в тишине. Я смотрела в окно, пытаясь осмыслить все, что произошло. В голове был сумбур, а внизу живота все еще пульсировало от его прикосновений. Я чувствовала себя опустошенной и наполненной одновременно, запутавшейся и абсолютно ясно видящей ситуацию.

Я влюбилась в Егора.

Не просто хотела его, не просто была очарована его дикой, неприрученной натурой. Я влюбилась – полностью, безвозвратно, безнадежно. И эта мысль одновременно ужасала и наполняла странным, головокружительным счастьем.

Когда мы подъехали к дому, Егор заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя прямо перед собой.

– Мы не можем говорить об этом дома, – наконец сказал он. – Не можем показывать, что что-то изменилось. Ты понимаешь?

Кивнула. Конечно, я понимала. Мы не могли позволить нашим родителям узнать, что происходит между нами. Это разрушило бы все – их счастье, нашу семью, жизнь, которую они так старательно строили.

– Я понимаю, – тихо ответила. – Но, Егор, нам нужно поговорить. По-настоящему поговорить. О том, что все это значит. О том, что будет дальше.

Он наконец повернулся ко