Сломанная жена генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Тишина — густая, липкая, как смола, залитая в грудную клетку.

Я попытался вдохнуть глубже — не воздухом, а огнём.

Тем самым, что когда-то сжигал врагов, не давая им даже закричать.

Но в лёгких — только холод.

Пустота.

Как будто кто-то вынул из меня сердце и вставил вместо него кусок льда, вырезанный из той самой метели, что гнала снег в ночь бала.

«Что с нами?» — прошептал я мысленно, обращаясь к нему не как к зверю, не как к оружию, а как к брату, с которым мы делили дыхание с детства.

Ничего.

Только эхо моего вопроса.

И в этом эхе — страх.

Не мой.

Его.

Он не спит.

Он… умирает. Я почти его не чувствую.

Я пошевелил пальцами. Кожа липкая от крови. Моя кровь. Тёплая. Живая.

"Давай же!", — попросил я. — "Давай!".

Но рана не заживает.

У дракона раны заживают за час. За минуту. Иногда — за вдох. Смотря какие.

А здесь…

Здесь всё как у человека.

Слабого. Хрупкого. Обречённого на долгую боль и страдания.

«Кто это сделал?» — спросил я себя, и в голове мелькнуло: не нож. Не магия нападавших.

Что-то глубже. Что-то изнутри.

Я попытался открыть глаза.

Тяжело.

Слишком тяжело.

Но я знал: если не открою — она подумает, что я умираю.

А я не умру.

Не сейчас.

Не пока она смотрит на меня так, будто я — её последний свет.

«Дракон…» — позвал я в последний раз, уже не требуя, а прося. — «Если ты слышишь… держись. Держись за меня. Мы ещё не проиграли».

В груди — ничего.

Но в пальцах — её тепло.

И этого достаточно, чтобы удерживать меня в этом мире.

Пусть мир думает, что я сломан.

Пусть думают, что дракон мёртв.

Пусть думают, что я — человек.

А мы с ним знаем правду.

Он не мёртв.

Он еще есть... Внутри... Только неизвестно, кому хуже. Мне сейчас или ему?

Но когда придёт время — он проснётся.

И тогда…

Тогда мы покажем им всем, что значит тронуть того, кого он защищает.

А пока я лежал в этой тишине, держа её руку, я дал себе клятву:

Если она спасла меня — я спасу её.

От мужа. От страха. От самой себя.

Пусть весь мир называет её как хочет. Изменщица. Предательница. Позор.

Я назову её — моей.

Глава 50. Рана

— На помощь! Генерал ранен! — закричала я так, что своим криком перебудила не только дом, но и две соседние улицы.

Я чувствовала, как генерал сжал мою руку.

Слуги ворвались в комнату бледные, с распахнутыми глазами, будто увидели не раненого хозяина, а саму смерть, ступившую на порог.

Один из них — старший камердинер — застыл, прижав ладонь к груди, будто сердце вот-вот выскочит.

Другой — моложе, с лицом мальчишки — задрожал всем телом и чуть не упал на колени.

— Господин! — выдохнул кто-то. — О боги! Как же так?

Генерал лежал на полу. Его лицо — мраморное, без единой тени живого цвета. Губы сжаты, рука зажимала бок.

— Перенесите его на кровать! — приказала я, и голос мой звучал так, будто я не та, что рыдала час назад, а командир, чья воля — закон.

Слуги опомнились и подхватили его — бережно, как святыню, — и уложили на постель. Одеяло и матрас вмиг пропитались тёмной, живой кровью.

Я вспомнила.

Повязки. Вода. Зелья.

Те самые, что служанка принесла на всякий случай для моей ноги. Я бросилась к столику. Чистые, сложенные аккуратно повязки, будто ждали этого момента.

— Убери руку, — сказала я, опускаясь на колени у кровати.

Мне было больно, но сейчас моя боль не имела значения!

Генерал не шевелился.

— Убери! — почти закричала я, и в голосе прорезалась ярость, которую я не знала в себе. — Ты не умрёшь! Не сейчас! Не из-за меня!

Генерал медленно, с трудом, приподнял окровавленную руку, которая зажимала рану.

И я увидела то, от чего мне стало нехорошо.

Рана — глубокая, зияющая, будто зверь вгрызся в плоть. Кровь сочилась медленно, но непрерывно, как река, что несётся к морю, не спрашивая, хочет ли оно её.

Я приложила повязку.

Прижала изо всех сил.

— Бегите за доктором! — крикнула я слугам. — За Веллианом!

Они метнулись вон, спотыкаясь, роняя подсвечники, не слыша собственных криков. Двое оставшихся слуг стали вытаскивать за ноги трупы, оставляя на полу алые широкие полосы. Несколько служанок тут же принялись их вытирать. А потом служанки унесли ковёр, и в комнате стало пусто.

Я осталась.

Одна.

С ним.

С его дыханием — коротким, прерывистым, как у раненого зверя.

С его пальцами, что слабо сжали край покрывала.

С его глазами, полузакрытыми, но всё ещё будто бы смотрящими на меня.

— Держись, — прошептала я, и голос дрожал не от страха, а от отчаяния. — Ты слышишь? Держись. Я не дам тебе умереть!

Горло сжалось так, что я не могла глотать. Пальцы онемели. В ушах звенело — не от тишины, а оттого, что кровь хлынула к голове, вытесняя всё, кроме одного: «Он умрёт. Из-за меня. Из-за яда».

Время текло медленно, как смола.

Минуты — как часы.

Часы — как вечность.

Доктора всё не было. Кровь была, а доктора не было.

Я зажимала рану одной рукой, а другой подняла его ладонь — тёплую, окровавленную — и прижала к губам.

Не как молитву.

Как признание.

Прости меня. Прости, что я отравила тебя. Прости, что я не сказала правду. Прости, что я не смогла защитить тебя от того, кого сама же и подпустила…

— Я не дам тебе умереть, — шёпотом повторила я, и слёзы капали на пальцы генерала, смешиваясь с его кровью. — Даже если для этого мне придётся продать душу. Даже если мне придётся отдать тебе мою жизнь.

Я прижала его окровавленную ладонь к губам — не как молитву.

Как признание в убийстве.

«Прости меня, — беззвучно шептала я сквозь слёзы. — Я не хотела… Я думала, что смогу остановиться… Но я уже не могу. Я уже не та. Я — яд. И ты вдыхаешь меня с каждым вздохом».

Он тяжело дышал.

Грудь вздымалась — не от силы, а от отчаяния тела, которое не хочет сдаваться.

И в этот миг — дверь распахнулась.

Доктор Веллиан ворвался в комнату с кожаным чемоданчиком в руках, с лицом, перекошенным от паники.

— Что случилось?! — выдохнул он, бросаясь к кровати.

Не дожидаясь ответа, он расстёгнул замки, вытащил склянки, баночки,