Сломанная жена генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Она не «та, что пришла с браслетом». Не гостья в этом доме. Не приживалка.

Она — та, что выбрала меня, когда я был слаб.

Но…

Почему она так заботится?

Что, если за этой нежностью — вина?

Что, если каждая её слеза — не от страха за меня, а от страха передо мной?

Что, если она знает больше, чем говорит?

Мысль эта режет острее ножа нападавшего.

Но я отгоняю её.

Это всего лишь память о предательстве. О старой ране, которая иногда беспокоит. Которая не позволяет доверять женщинам.

Потому что сейчас, в этой тишине, я не хочу сомнений, недоверия, подозрений.

Хочу только её дыхание.

Только её руку на моей.

Только эту боль — настоящую, живую, человеческую.

Она дрожит во сне.

Я осторожно поднимаю свободную руку и накрываю её плечо одеялом.

Она сидит в кресле в полудреме.

Но её пальцы сжимают мои — чуть крепче.

Как будто чувствует: я здесь.

Я не уйду.

Я закрываю глаза.

Не чтобы спать.

А чтобы запомнить этот миг.

Пока она держит мою руку — я ещё не проиграл.

Глава 56. Любящий муж

Рана заживала медленно, но — заживала.

Кровь больше не сочилась сквозь повязку, как слёзы сквозь плотно сжатые веки. Кожа вокруг раны побледнела, но уже не синела от яда — только от усталости, от боли, от того, что тело всё ещё помнило: оно было предано.

Я аккуратно сняла старую повязку, пропитанную зельем и потом, и заменила её свежей. Мои пальцы дрожали не от страха — от надежды.

Он выживет. Он должен выжить.

Генерал спал. Глубоко, безмятежно, как будто наконец позволил себе отпустить бдительность. Его грудь вздымалась ровно, дыхание — тихое, почти детское. Лицо, ещё вчера мраморное от боли, теперь казалось живым. Даже во сне он выглядел… сильным.

Но я-то знала правду.

Он был сильным, пока я не начала убивать в нём дракона.

Он выпил укрепляющее зелье. Правда, не все. Там еще осталась половинка. Но ему стало немного легче.

Я сидела на краю кровати, прислонившись к спинке, трость у ног — как страж, как напоминание: ты можешь защищать, но сначала научись прощать себя. А вот с этим у меня были явные проблемы!

За окном метель утихла. Небо очистилось, и звёзды снова смотрели вниз — не безучастно, а с той древней мудростью, что знает: боль не вечна, но выбор — навсегда.

И тут — стук.

Тихий, робкий.

Слуга стоял в дверях с конвертомв руках. Его пальцы дрожали чуть сильнее, чем обычно.

— Госпожа… вам письмо.

Я не сразу поняла, откуда во мне поднялся холод.

Потом увидела печать. Ну конечно. Кто бы это мог быть?

Чёрный воск. Вензель Алуа. Перечеркнутый дракон в короне, — знак, которым клеймили бастардов.

Моё сердце остановилось.

Я бросила взгляд на генерала — он не шевелился. Спокойный. Безмятежный.

Пусть поспит. Пусть не знает. Пусть верит, что мир — не так жесток, как я.

Я встала, стараясь не шуметь, и взяла письмо. Оно пахло льдом и пряностями. Запах пряностей, который раньше казался мне уютом, теперь резал ноздри, как дым от погребального костра.

Первой мыслью было бросить письмо в камин, не читая. Но тут же я вспомнила про «проверку» и подумала, а вдруг в письме он что-то намекнет или скажет? Вдруг будут еще проверки? Я должна быть готова!

Выдохнула.

Разломала печать.

Первые строки были гневным посланием мужа, вместилищем смертельной обиды за то, что его жена живет и здравствует в доме любовника.

«Нира.

Я не могу поверить, что пишу эти строки.

Ты — моя жена. Моя кровь. Моя честь. А теперь — позор моего имени.

Как ты могла? Как ты посмела уйти в дом генерала Моравиа? Ты не просто нарушила клятву. Ты предала меня в тот самый миг, когда я просил тебя быть сильной.

И теперь весь двор болтает: графиня Алуа живёт под крышей своего любовника, спит в его постели, пьёт из его бокалов, а он, благородный генерал, приютил «бедную жертву» — ту, что сама же и сплела эту сеть лжи.

Неужели тебе было так мало моей любви? Так мало моего доверия? Ты решила, что его алый мундир красивее моего сердца? Что его ложное милосердие сладостнее моей верности?

Я видел, как ты смотрела на него на балу. Не с ненавистью. Не с презрением. С желанием.

И теперь ты там. В его доме. С его запахом на коже. С его именем на губах.

Знай: если ты переступишь черту — если позволишь ему прикоснуться к тебе как к женщине, а не как к гостье, — я найду тебя.

И на этот раз я не вытолкну тебя в снег.

Я убью тебя — медленно, чтобы ты успела понять: любовь не прощает предательства.

Ты была моей.

А теперь — ничто.

Л.»

Но тут же буквы начали меняться. Новые слова ударили, как пощёчина:

«Моя бесценная, обожаемая Нира… как же я горжусь тобой!

Ты — совершенство. Ты — мой клинок в плоти врага.

Вчерашняя проверка прошла блестяще. Он не обернулся. Значит, яд работает. Ты — гений. Ты убила одного из наших — и сделала это так, что даже я поверил в твою ярость. Как же ты мастерски втерлась ему в доверие!

Он теперь думает, что ты — его спасение. А ты — его гибель.

Продолжай. Скоро всё закончится. И ты будешь королевой.

П.С. Я был рядом. В тени. Когда тот ублюдок потянулся к тебе — я не позволил.

Тебе ничего не угрожало. Даже если бы генерал обернулся — я бы смог тебя защитить».

Слова плясали перед глазами, будто вырезанные не чернилами, а лезвием.

Я сжала письмо так, что бумага затрещала.

Это не любовь.

Это — похвала оружию.

Я не жена.

Я — инструмент.

И в этот миг я поняла: я больше не хочу быть его клинком.

Я хочу быть той, чьё имя произносит генерал, когда думает, что никто не слышит.

Я посмотрела на свечу. Огонь трещал, как будто знал: сейчас сгорит не бумага — а прошлое.

Моя дрожащая рука поднесла письмо к пламени.

И вдруг —

Рука генерала схватила меня за запястье.

Тёплая. Сильная. Живая.

Я обернулась.

Генерал смотрел на меня, не давая мне сжечь письмо.

Бледный, измученный раной, он даже приподнялся на локтях. Его глаза — серые. Человеческие. Не драконьи.

— Не спеши, — прохрипел он. — Дай мне прочитать.

Паника