Никогда с тобой - Катерина Пелевина

— Сейчас лучше замолкни, Доманская, — прерывает он меня, отталкиваясь от двери, и я вздрагиваю, когда он наступает, вынуждая меня двигаться назад. — Ты не была пьяной. Ты просто потекла. Это разные, блядь, вещи.

— Замолчи, — меня всю трясет. Голос дрожит. Как он может говорить это вот так прямо в лоб? Это же… Гнусно.

— Куда проще сначала сделать, а потом сослаться на что угодно, кроме того, что тебе понравилось, верно? Куда проще прикрываться парнем, к которому ты нихуя кроме жалости не испытываешь, притворяться, быть для всех хорошей, что ты всё время и делаешь! — повышает он на меня голос и всё время пытается задавить меня своим авторитетом. Я же смотрю на него снизу вверх и не могу казаться себе главнее. Он больше, и он говорит вещи, которые мне совсем не нравятся.

— Я не притворяюсь! Я такая и есть, а Андрей — реально мой парень! И я многое к нему испытываю! — спорю я, сама не зная зачем. В моих словах нет ни толики правды, зато в его словах — истина. Но я пру напролом, а он смотрит так, словно хочет раздавить меня как таракана.

— Знаешь, а ведь ты права... Было проще ненавидеть друг друга... Было реально охуенно, — заявляет он нервно и при этом трёт лицо. — Ладно, чтобы тебе проще это далось. Я потом сам передам твоему горячо любимому парню, что пока он сидел дома со сломанной ногой, ты лежала здесь под тем, который ему эту самую ногу и сломал. Так точно будет легче меня ненавидеть, Доманская.

Едва он произносит это, я реву белугой и со всей дури взмахиваю рукой, а он ловит её прямо в воздухе и сжимает, с ненавистью проедая меня до костей.

— Вот мы и вернулись к той самой отправной точке, мелкая. Сейчас я съеду отсюда, можешь не переживать. Всю ночь буду драть Шахову и думать о тебе, если тебя это утешит. Хорошего тебе отдыха.

На этих словах он отбрасывает мою руку в сторону и идёт к кровати, закидывать свои вещи в спортивную сумку, пока меня рвёт на части.

Я вылетаю оттуда, словно меня подожгли.

Не просто плачу, а надсадно рыдаю, спрятавшись в туалете ото всех.

Реву и реву. А когда возвращаюсь, его и вправду нет.

Он забрал все вещи и ушёл.

Я захожу в комнату к Вере Степановне и предупреждаю её, что не поеду на экскурсию, потому что у меня сильная мигрень. Прошу её оставить меня в доме, и она соглашается.

Почти весь вечер я не выхожу. Всё время плачу, вспоминая его слова. Про притворство, про Андрея. Про то, что это он сломал ему ногу.

Боже, как я могла быть так слепа?

Он же не раз об этом заикался. Иначе откуда бы он узнал?

Шанс того, что кто-то ему передал был ничтожным.

Но я верила до последнего, что он не настолько ужасный человек. А сейчас... Я чувствую себя отвратительно. Мало того, что предала, целуясь с другим... Так еще и с самим Яром. Боже... Какая же я идиотка.

А когда наступает ночь, я пытаюсь уснуть, но не могу. В мыслях сплошной хаос. Я спускаюсь вниз и слышу стоны Шаховой, от которых меня будто кипятком обдают. Всё болит и внутри, и снаружи. Хочется поскорее сбросить с себя эту грязь, как змея сбрасывает шкуру. Но глаза всё равно предательски жжёт...

— Сашаааа, — вылетает из её рта, и я быстро спускаюсь на первый этаж, пытаясь выбросить из головы всё, что было между нами. Всю ту поездку. Две ночи, проведенные вместе. Разговоры. Личное. Поцелуй. Я должна всё это забыть. И он прав — ненавидеть намного проще. Я бы никогда не смогла быть с таким, как Яровой. Жестоким и мерзким манипулятором. Изменщиком. Предателем и просто трусом.

Проще сразу умереть...

Глава 21

Александр Яровой (Яр)

Отвлекаюсь как могу и как умею. Трахаю Шахову, а в груди бомбардировка. Не то, не так. Не хочу с ней, а всё равно механически её ебу. Нутро разрывает. Почему стоило в чём-то себе признаться, как вдруг сам и попал из-за этого?

Я не хочу испытывать чувств к выскочке Доманской. Я не хочу платить за неё, не хочу дарить подарки, не хочу ревновать. Я не хочу думать о её губах.

— Сашаааа, — стонет Маринка, обхватывая меня руками и ногами. И мы примерно в раз кончаем. Я тут же слезаю с неё и снимаю презик.

— Так громко не кричи никогда. Надолго твоя соседка свалила?

— Если надо, на всю ночь, — говорит она, улыбнувшись.

— Да, мне подойдёт. Сгоняю покурю только и вернусь, — отвечаю взяв сигарету и накинув куртку на голое тело, выхожу из комнаты. Стараюсь ни о чём не думать. Повторяю себе, как мантру, что ничего ни к кому не чувствую. Всё, что меня в этой жизни интересует — это тачки и ебля.

Торопливо спускаюсь по лестнице и уже на первом этаже натыкаюсь взглядом на мелкую. Снова.

Твою ж мать… Почему так катастрофически мало пространства?

Прохожу мимо, словно мы вообще не знакомы. А внутри ёбанная граната взрывается. Раскурочило меня от одного только янтарного взгляда. Жестокого. Озлобленного. Я в ней тоже что-то пошатнул. И болит от этого не хило, а сделать нихуя не могу. Я себя не понимаю, не то что её.

И я должен отпустить всё, что было. Мы друг другу никто. Максимум — враги, минимум — одноклассники. Так и должно оставаться. Иначе я сам себя поломаю.

Выкуриваю сигарету и захожу обратно. Но не успеваю уйти. Слышу в спину:

— Ты прав.

И разворачиваюсь. Мало ей. Нужно всего и сразу меня выпотрошить.

Стою, сложив руки в карманы с расстёгнутой курткой и смотрю на неё, пытаясь понять, что она хотела этим сказать.

— Я не была пьяной. Я была слепой, — заявляет она, встав с кресла. — Я такая дура, что общалась с тобой. Что ездила куда-то, что позволила дотронуться…

Меня на каждом её слове подрывает снова и снова. Я тоже не железный. Я живой, слабый и чувствую. У меня тоже есть душа. Которая сейчас долбится о рёбра и не может найти себе места.

— Ты из другого контингента. Тебе чужды запреты, обещания и клятвы. Ты жестокий, избалованный и подлый. У тебя нет ничего святого. Я жалею, что дала