Никогда с тобой - Катерина Пелевина

шанс этому общению. — добавляет она, протягивая мне в руку шапку, варежки и аккуратно свёрнутые деньги. — Это за конфеты, Саша. А шапку с варежками подари Марине. Ей очень подойдет.

Она уходит, а меня парализует. Просто больно даже стоять. В горле ком, глаза слезятся. Всё невыносимо ноет, будто конечностей не хватает.

Что это такое? Почему я это испытываю? За что?

Я так и стою там около получаса, а потом ухожу. Знаю, что больше не позволю ей залезть внутрь себя. Больше я не проявлю этих эмоций. Они мне не нужны. Раз они несут за собой столько уязвимости и боли, то я обойдусь без этих ебучих мурашек и влечения. Раньше ведь как-то справлялся... Справлюсь и сейчас.

* * *

Все последующие дни мы вообще не общаемся. И да, я назло подарил тот самый комплект Маринке. Она носит его с радостью, а я стараюсь даже не смотреть в сторону мелкой. Потому что стоит зацепить взглядом и боль пронзает сердце будто ядовитая стрела. Вот бы раз и навсегда абстрагироваться от этой зависимости смотреть на Доманскую. От желания просто видеть её и слышать. Ненавижу.

Покрытый липким желанием поскорее разъехаться и не сталкиваться с ней, с нетерпением дожидаюсь последнего дня поездки. Уже представляю, что осталось всего полгода, она свалит в свою Плехановку, и мы с ней никогда не будем видеться.

Когда время на часах показывает девять утра, я уже собрал все свои вещи, хотя нам торчать тут до четырёх часов.

Спускаюсь вниз и иду поиграть с парнями в настольный теннис. Там как раз стоит стол неподалеку.

— Вы чё снова с Маринкой не разлей вода? — спрашивает меня Филя, и я пожимаю плечами.

— Типа того.

— Ммм... Так типа или того?

— А тебе какое дело?

— Да нихрена, — отвечает он, глядя на меня раздражительным оскалом. — Пойду тогда подкачу к Доманской, раз ты переключился, — заявляет он, развернувшись, и у меня в мгновение все жилы скручивает. Я тут же тяну его на себя и бью со всей силой, разбивая ему нос. А он бьёт меня в ответку, рассекая губу. Так и пиздимся, как сумасшедшие, катаясь по полу.

— Ещё хоть раз взглянешь в ту сторону, — я снова бью Филе уже в бровь, и рассекаю её. Повсюду кровь. Мы оба в ней перепачканные.

— Ты — затупок, Яровой. Ёбанный трус! — он стискивает в кулаки мою кофту и переворачивает меня, прижав к полу предплечьем.

— Очнись, нахуй. В следующий раз глаза откроешь, когда она с Крюковым кончать будет. Долбоящер ты конченый, — цедит он, сплёвывая, и я снова въёбываю ему, а в этот самый момент влетает Вера Степановна и другие ученики. И конечно же она...

— Яровой, Филиппов! Живо разошлись! Ещё чего не хватало... Дурдом какой-то! — ругает нас русичка.

Филя нервно лыбится весь в крови, а я злой как сам чёрт. Убил бы нахер урода. И снова кулак разбит. Рожа помята. А всё из-за кого? Из-за Доманской. По-другому уже и не бывает. Всё плохое связано с ней.

— Идите умойтесь. Это уже слишком. Чтобы как новенькие были у меня, — рявкает она и мы расходимся. Я иду в сторону одной душевой, Филя — в сторону другой. Психованно отмываю руку и рожу, и слышу вопрос за спиной:

— Сильно тебе прилетело?

От её голоса уже весь краснею хуже, чем от драки. Даже ноги свинцом наливаются.

— Тебе-то какое дело?

— Филиппов сказал, что это снова из-за меня, — говорит она, и я готов урыть этого тупого ушлёпка.

— Не из-за тебя. Он пиздит. Что-то от моей Маринки хочет, — цежу я сквозь зубы, глядя на неё через зеркало. Сам себя за это ненавижу.

Блядь, как же я себя ненавижу…

— От твоей Маринки... Ммм... — отвечает она, задумавшись. Потом смотрит куда-то в сторону несколько секунд. — Тогда ладно, я пойду...

— Ленка... — я обхватываю раковину ладонями, так сильно въедаюсь в мрамор, что пальцы белеют, чтобы сдержаться и не сделать какой-нибудь дичи, а всё равно не выдерживаю. Резко разворачиваюсь.

В тусклом свете прохладного помещения обхватываю её тело, приземляя перед собой задницей на высокую тумбу, что стоит возле раковины. Раздвигаю её ноги в стороны и льну между ними своим телом. Прижимаюсь.

Нас обоих трясёт, и я наполовину мокрый. Зарываюсь в её волосы рукой и смотрю в глаза, пока она сама не тянется к моим окровавленным разбитым губам своими. В голове раздаётся счётчик таймера и в один момент происходит какая-то вспышка, дурманящая рассудок. Я полностью отключаюсь. Жадно шарю ладонями по её телу и жму к себе так близко, что чувствую все реакции её организма, как свои. Дрожь, торчащие соски, жар между трясущихся ног. И пусть ляпнет ещё хоть раз, что была пьяной, блядь. Пусть только ляпнет. Мы целуем друг друга так, как я никого и никогда не целовал. Ненасытно, голодно, хищно. Мне это настолько нравится, что я весь погряз в этом. Меня по ней лихорадит, температура тела дошла до всех пятидесяти. Как от неё оторваться, если не могу... Наши языки, слюни, кровь, вкусы — это то, что я хочу ощущать. Меня с ней раскручивает не как детскую игрушку, а как ёбанного космонавта при проверке вестибулярки. Я боюсь, что окончательно свихнулся. Не могу отпустить. Чувствую, как она жмётся от моих наглых касаний, но всё равно не перестаёт целовать.

Ей же так же хреново как мне? И так же по-ебучему хорошо?

Будь у меня хоть капля выдержки никогда бы больше не прикоснулся, а я отлипнуть не могу. Словно мне мёдом намазано.

Моя... Моя Ленка. Зубрилка сраная. Ёбанная заучка. Как же ненавижу и как люто безбожно хочу...

Не успеваем мы прекратить это сумасбродство, как нас застаёт Филя. Сначала у него ступор, потом он начинает дико ржать, а Доманская толкает меня в грудак и сваливает оттуда на всех скоростях, словно ужаленная.

— Придурок, — кидаю я ему вскользь и бегу за ней, словно умалишенный. На этот раз просто не отпущу её, нахер… Не смогу.

Глава 22

Доманская Елена (Мелкая)

Вбегаю в комнату, а Яр следом. Дышим оба как ненормальные. Я даже не знаю из-за бега это или же из-за нашего поцелуя. Хотя, кого я обманываю? Всё я знаю.

Что на меня вообще нашло?! У меня во рту до сих пор вкус его крови и жвачки…

Он прислоняется спиной к двери и смотрит на меня, а я прикрываю раскрасневшиеся щёки ладонями.

— Извини, я не знаю, что на меня