Бесконечные мы - Иден Батлер

Четыре-семнадцать, и я вдруг понял, что нахожусь не один.

— Ты следишь за мной? — спросил я, испытывая зуд от желания чем-нибудь занять руки, пока Уиллоу подходила ближе.

Она была одета в цвета, которые я никогда раньше не замечал на ней: нейтральные, скучные и вызывающие недоумение. На нее было не похоже носить бежевое и держать волосы в аккуратной прическе, заплетенной в тугую косу. Но я не собирался волноваться об этом, убеждая себя в том, что мне все равно, что она делает.

Не так ли? Какая, мне к черту, разница, что она носит скучную одежду?

— Нет, — ответила она, подойдя ближе к краю крыши.

Она скрестила руки, и я удивился, отчего она выглядит такой грустной, ведь обычно она всегда улыбалась.

— Я просто хотела подышать свежим воздухом.

Она отошла назад, пройдя за мной, чтобы усесться в плетеные кресла, расставленные полукругом вокруг очага, который Микки купил прошлой осенью в Хоум Депо. Он обошелся ему в тридцать баксов. Со скидкой из-за того, что это был выставочный образец. Это было небольшим приобретением, упоминание о котором он использовал, когда говорил о том, чтобы брать с нас дополнительный полтинник в месяц за «обслуживание» террасы.

Но очаг, стулья, и даже препирающаяся пара пятью этажами ниже выпали из моего сознания, когда Уиллоу откинулась на спинку стула, положив ноги на подлокотник другого, наклонив голову, наблюдая за черным небом над нами, и вздохнула:

— Я всем нравлюсь.

Я сказал себе, что не должен клевать на это. Она забрасывала удочку и хотела, чтобы я клюнул. И вообще, что это за заявление? Мне следовало повернуться к ней спиной и спуститься по лестнице, оставив ее наедине с небом, вздохами и плохим настроением.

— Это наша семейная черта. Моих родных всегда все любят.

— Что, правда?

Черт. Только посмотрите на меня, клюющего на удочку Уиллоу.

— Так и есть. Мои родители — прирожденные благотворители. Они занимаются переработкой мусора, волонтерством и любят ходить в походы в горы, чтобы собирать мусор, оставленный там другими туристами. Каждое лето они ездят в Африку, чтобы помогать строить колодцы. Чаще всего, я езжу с ними, и в большинстве случаев мы всем нравимся.

Я взглянул на нее краем глаза и заметил, что ее лицо оставалось спокойным, словно она говорила все это, только чтобы услышать эхо собственного голоса в ночи. Но ее тело было напряженным, и она дергала ногой в быстром ритме, который подсказал мне, что она ничуть не спокойна.

Скрещенные руки тоже были сложены плотнее, когда она продолжила:

— Нам никогда не говорили, чтобы мы не лезли не в свое дело или возвращались туда, откуда пришли.

Затем Уиллоу встала и отошла к краю крыши, держась на расстоянии от меня. Ее голос был мягким и немного нейтральным, как ее одежда. Когда она продолжила, ее внимание было приковано к паре внизу, которая оставила свою ссору ради поцелуя у фонарного столба.

— Ты, вероятно, думаешь, что я привилегированная белая девчонка, у которой никогда не было ни одного плохого дня в жизни, не так ли?

Я лишь взглянул на нее, позволив своей изогнутой брови ответить на ее вопрос. Она расценила это как должное, покачав головой, будто ничуть не удивилась.

— Да, я так и подумала, — сказала Уиллоу. — Но дело в том, Нэш, что мои родители привозили меня в Африку, Йемен, Коста-Рику и тысячу других мест, потому что хотели, чтобы я увидела, что привилегии не дают тебе преимуществ. Они налагают ответственность, по крайней мере, должны это делать. Моя бабушка Никола начала все это, выпекая торты и пирожные для своей семьи, а затем для друзей. Через десять лет она производила десять тысяч тортов и сотни тысяч булочек и пирожных в месяц. Она принесла нашей семье богатство. Это деньги не моих родителей и не мои, потому что никто из нас их не заработал. Рождение в богатстве не делает тебя богатым. Для моей семьи это значит лишь то, что мы должны распространять подаренную нам удачу. Мы должны платить наперед.

Черт, неужели мне действительно необходимо выслушивать эту самоуничижительную чушь про бедную маленькую богатую девочку в четыре часа утра?

— Ты что-то хочешь этим сказать?

Вопрос прозвучал грубо, но его нужно было задать. Она выглядела уставшей — под глазами были мешки, лицо осунулось и потеряло цвет, как будто она уже неделю не спала. Должно было быть что-то большее, чем стенания по поводу бремени, которое несут на себе богатые белые люди.

— Я попала в точку, — сказала Уиллоу, подойдя достаточно близко, чтобы я увидел, что ее глаза покраснели.

— Никто никогда не избегал меня за всю мою жизнь. Ни в детстве, ни в юности — когда бы я не обращала свой взор на что-то важное. На что-то, что должно быть сделано. Все те разы, когда я упрашивала людей пожертвовать на то или иное дело и отрывала их руки от глаз, чтобы они увидели, что происходит вокруг. Или стыдила какого-нибудь богатого толстяка, призывая его построить дюжину колодцев для деревень на другом конце света. Даже эти люди не избегали меня.

Она повернулась ко мне, и ее рот был плотно сжатым, словно она боролась со своим гневом и у нее это плохо получалось.

— Ты первый. За всю мою жизнь, и это очень меня беспокоит.

Мгновение я просто смотрел на нее, подавляя огромную потребность, которая поднималась в моей груди, ту самую, которая требовала, чтобы я прикоснулся к ней и приблизил достаточно близко, чтобы попробовать на вкус. Но это не помогло бы мне отгородиться от нее. Это не дало бы ей ничего, кроме еще одной причины продолжать стучаться в мою закрытую дверь. Поэтому я решил быть мудаком.

— Все бывает в первый раз, милая.

Уиллоу опустила руки. Ее лицо раскраснелось и покрылось пятнами.

— Почему ты такой придурок?

Ее глаза были холодными и жесткими, и осознание того, что я обидел ее, ударило меня прямо в грудь. Но мне даже понравилось то, насколько эти эмоции шли ей. Тем не менее, я не оценил это ее всезнайское покачивание головой и то, как гнев, казалось, убеждал ее в том, что она права на мой счет.

— Слушай, ты не знаешь…

— Я знаю, что ты избегаешь меня. И знаю, что каждый раз, когда встречаю тебя на тротуаре или в вестибюле, ты сразу же направляешься в другую сторону.

Уиллоу стояла прямо передо мной. На