Бесконечные мы - Иден Батлер

был длинным и маленьким на самом кончике. Переносица была тонкой и, возможно, слишком вытянутой для моего круглого лица. Но мои глаза, как всегда говорила Басти, были похожи на растопленный шоколад и подходили к цвету моей кожи. Сильв был темнее меня, его нос был шире, а губы пухлыми и широкими, как у его отца, и ни разу я не видела, чтобы мама взирала на него не иначе как с нежной любовью, а еще с легкой тоской по человеку, которого любила и потеряла слишком рано.

Поэтому, благодаря тому что я и так прекрасно об этом знала, я не стала тратить время на размышления о плохом настроении, которое появлялось у мамы, когда она слишком пристально смотрела на меня, пока я рысью приближалась к перекрестку дорог. Вместо этого мое внимание переключилось на широкое поле, окружавшее владения Симоно, и стебли сахарного тростника, которые поднимались выше роста взрослого человека.

Будучи маленькими, мы с Дэмпси бегали по этому полю. Прятались и смеялись, как дураки, гоняясь друг за другом, царапаясь о высокую траву и толстые стебли, шлепающиеся о наши колени. Следы сладкого сахарного тростника делали штанишки Дэмпси и мои тонкие хлопковые платья липкими от грязи. Иногда Сильв играл с нами, касаясь кончиками пальцев стеблей, чтобы продемонстрировать, что он может дотянуться до верха, что он больше и смелее нас.

Однажды, когда нам было по двенадцать лет, Дэмпси собрал несколько стеблей и взял перочинный ножик, который дядя Арон подарил ему на день рождения, чтобы снять шкурку, срезая верхнюю часть, до тех пор, пока наружу медленной, аппетитной струйкой не вытекала мякоть, сладкая и приятная. В тот день мы заболели, и папа Дэмпси выпорол его за то, что он пришел домой в таком состоянии.

Это воспоминание не давало мне покоя, пока я преодолевала северный край поля, и приближалась к дороге из гравия. Я уже почти забыла, какое это поле пустое и неподвижное, несмотря на весенний ветер, поднимающийся, чтобы раскачать стебли и сухую траву.

Я различила впереди указатель улицы и оглянулась через плечо на маленький домик Басти, который выглядел совсем кукольным при свете заходящего солнца. Именно Дэмпси и тот сладкий сок избавили меня от страха, который всегда появлялся, когда я уходила с фермы, из-под защиты своего родного дома. Здравый смысл подсказывал мне, что я должна была помнить. Помнить о том, что хорошо и что плохо. Обычно это помогало мне держаться подальше от неприятностей.

Но в тот день все было иначе.

Я почувствовала запах Джо Андреса еще раньше, чем увидела его самого. Это был аромат бурбона из его бутылки и грязный запах его потного тела, который разносился по воздуху и портил сладкий аромат сахарного тростника.

— Эй, девчонка… подойди-ка сюда на минутку.

Они всегда называли нас «девчонками», независимо от того, насколько взрослыми мы были. Басти было под семьдесят, и каждый белый мужчина, который попадался ей на глаза, по-прежнему называл ее «девчонкой», а моего взрослого дядю Арона — «парнем».

Может, я и не была взрослой девушкой, но знала, что лучше не позволять какому-то пьяному в стельку белому мужчине лапать меня, если есть такая возможность.

Притворяться, что я его не слышу, пока он выходил из поля, получилось лишь на минуту. Краем глаза я уловила его спотыкающуюся тень, когда он попытался не отставать от меня. Он ступал шатающимися шагами, искаженными тем, насколько часто к его рту была поднесена бутылка.

— Эй, девчонка, я сказал, подойди ко мне.

Тень становилась тем больше, чем ближе он подходил, несмотря на то что я уже почти бежала трусцой. У Джо Андреса был толстый, болтающийся из стороны в сторону живот, и один взгляд через плечо продемонстрировал мне, что его выцветшая белая рубашка была распахнута, открывая грязную нижнюю сорочку под ней. Но он был взрослым мужчиной и мог двигаться в быстром темпе, когда ему это требовалось.

На нем была надвинутая на глаза шляпа табачного цвета, а его потные каштановые волосы завивались, пропитывая ткань, отчего на лбу образовалась влажная полоса. Когда я не остановилась, он сделал глоток, остановившись на секунду, чтобы отхлебнуть коричневую жидкость из бутылки, прежде чем швырнул ее на землю. После чего бросился на меня.

— Иди сюда, маленькая сучка.

Я не стала дожидаться, как еще этот мерзкий человек обзовет меня. И бросилась бежать, все быстрее приближаясь к перекрестку, молясь, подобно монахине, чтобы Бог уберег меня от нападения этого мерзкого типа. Мне было так страшно, что казалось, будто кто-то прибавил оборотов моему сердцу и поджег все мои внутренности.

Между мной и Андресом оставалась всего пара шагов, и я увеличила их еще на несколько, рассчитывая, что выпитое им спиртное замедлит его движения, а его жирный живот превратит погоню за мной в глупую затею, которая надоест ему, когда он выдохнется.

Но этот отвратительный белый человек продолжал настигать меня, хрипя и задыхаясь, прибавляя скорости своим шагам, и я готова была поклясться, что чую тошнотворную вонь его дыхания, клубящуюся в воздухе вокруг меня, все ближе и ближе, пока оно, в конечном итоге, не коснулось моей шеи.

Мои движения стали неловкими, пряжка от моей туфельки с ремешками выскочила из пазухи, замедляя мой ход, и я споткнулась. Дорожный гравий попал в обувь, и я не могла двинуться с места, пока не сделала пару прыжков, чтобы извлечь его, и упала на колени, позволяя Андресу настигнуть меня.

— Слушай сюда…

Его слова были отрывистыми, сбивчивыми и выходили с хрипом, и он придвинулся ближе, протягивая ко мне свои короткие толстые пальцы.

— Когда я говорю, чтобы ты подошла ко мне, тебе лучше поджать хвост и выполнить приказ. Поняла?!

Он был пьян, напомнила я себе, осознавая, что то, что сейчас происходит, этот ублюдок вряд ли запомнит, но тут вдруг Андрес схватил меня за руку, поднял с земли и стал трясти, держа своими влажными ладонями.

— Я говорю тебе…подойти…, и ты…

Он тряс меня изо всех сил, сгибая пальцы, схватившись за воротник моей рубашки, пока в его кулаке не оказался кусок ткани, а две пуговицы не оторвались от этих движений.

Он придвинулся ближе, и все, что я тогда могла чувствовать, это густой, тяжелый и терпкий запах спиртного и тошнотворная вонь его потного, полного тела. Я видела перед собой его потрескавшиеся, толстые губы, которые приближались все ближе и ближе. Ко мне вернулся рассудок, и я вновь повторила себе, что этот пьяный человек ничего не запомнит, сделав единственное, что могла —