Замочная скважина - Джиджи Стикс

Поворачиваюсь к дому, стараясь не проходить мимо гостиной, не слышать их визгливого смеха.

Несколько часов спустя, приняв горячий душ, сижу на кровати и смотрю на дверь. К ручке приставлен стул — баррикада против ночного гостя. Балконная дверь заперта на засов.

Пусть только попробует войти. Я училась баррикадироваться от таких мужчин, как только у меня выросла грудь.

Ночь тянется, а я всё ещё на взводе. Прокручиваю холодный отказ Рочестера, его выбор Бланш. Несколько ночей назад он говорил о плане. Но насколько убедительны слова, сказанные в пылу страсти, после дней холодности?

Дверная ручка скрипит. Вздрагиваю.

Это он.

Стук. Сначала тихий, почти нерешительный. Три лёгких удара, которые можно принять за вежливость.

Молчу, стиснув зубы. Где он был, когда они называли меня свиньёй в одеяле?

Стучит громче. С каждым настойчивым ударом стул скрипит по полу.

— Отвали, — кричу я.

Стук затихает. Представляю, как он стоит в коридоре в своей маске, член упирается в штаны. Почему бы не пойти поклоняться золотой киске Бланш? Ах да. Лишает её удовольствия до свадьбы.

Кулаки колотят в дверь, как кувалды. Стул сотрясается от каждого удара, ножки скрежещут по полу. Вся дверная рама содрогается, дерево стонет.

Желудок проваливается. Он вломится. Разнесёт дверь, разломает стул. На лбу выступает пот. Не могу вдохнуть.

Ещё один оглушительный удар сотрясает петли. Никто не приходит на шум. Он, наверное, дождался, пока они напьются и отрубятся.

Встаю с кровати, босиком ступаю по холодному полу. Что за чёрт? Отступаю в ванную, запираюсь на щеколду.

Жду, что он ворвётся. Но он останавливается.

Минуты тянутся бесконечно. Внезапная тишина хуже грохота. В ушах звенит, хотя стука нет. Напрягаю слух, ожидая продолжения. Ничего. Только моё прерывистое дыхание и шум крови.

Как только сползаю по стене на пол, в трубах раздаётся низкий, гортанный рёв. Глубокий, животный стон, будто из самой глубины дома.

Он… плачет? За стеной? Замираю, сердце колотится. И внезапно я не уверена, что хочу знать, что будет дальше.

ДВАДЦАТЬ ДВА

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

Ты заперла меня в моём собственном доме, в то время как другие сторонятся тебя.

Я — тот, кто ждёт тебя в темноте.

Я — тот, кто навещает тебя в кошмарах.

Я — тот, кто слышит, как ты плачешь, засыпая.

Ты сможешь заставить меня умолять только один раз.

Когда придёт твоя очередь, я не проявлю милосердия.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Я сижу на холодном кафельном полу ванной, прислонившись спиной к стене, чья ледяная проницаемость просачивается сквозь тонкую ткань ночной рубашки, и слушаю, как прерывистые, надломленные рыдания разносятся по спящему дому, отражаясь от каменных стен и мраморных плит, создавая жуткий хор, задевающий что-то глубоко внутри, ту тёмную, сырую часть души, которую я так тщательно пытаюсь замуровать и забыть. Ни один мужчина никогда не плакал из-за меня, ни один — даже когда я оставила своего никчёмного мужа истекать кровью на кухонном полу, даже когда его дом, пропитанный бензином и ненавистью, вспыхнул факелом, а они все решили, что я сгорела заживо.

Но слова Рочестера, проклятые, отравленные слова, шептанные в ту последнюю ночь, когда его пальцы впивались в мои бёдра, а губы обжигали кожу на шее, не дают мне покоя, как навязчивая мелодия, — как он клялся, что найдёт способ, лазейку в жестокой реальности, чтобы мы были вместе, и отчаяние в его голосе, когда он обнимал меня, словно я была не просто телом, а якорем, единственным, что удерживало его от полного сползания в безумие, которое я видела в его глазах.

Чушь собачья. Он не смог защитить меня, когда это имело значение, был слишком занят, разыгрывая из себя респектабельного джентльмена, обычную продажную сучку, торгующую своей свободой и совестью за горсть серебра и призрачное положение в обществе.

Рыдания за дверью становятся громче, надрывнее, переходя в нечеловеческий вой, в котором смешалась боль и бессилие, звук, будто кто-то тонет в собственном горе, захлёбываясь им. У меня сжимается сердце, предательски и неожиданно, и, прежде чем холодный рассудок успевает остановить порыв, я вскакиваю на босые ноги, отщёлкиваю замок и выхожу в спальню, где воздух густ от темноты и запаха старого дерева.

Я крадусь к выходу в коридор, бесшумно ступая по холодному лакированному паркету, и этот плач тянет меня за собой, как леска, зацепившаяся за самые рёбра, за самые уязвимые внутренности, и я уже ненавижу себя за эту слабость. Что, чёрт возьми, я ему скажу, если найду его? «Перестань реветь, как баба, и иди спать»? Всё это может быть лишь изощрённой, грязной уловкой, психологической игрой, чтобы заманить, растрепать нервы и получить доступ к телу, которое, по его мнению, уже принадлежит ему.

И всё же я, как законченная идиотка, иду на этот звук, потому что, очевидно, ничему в этой жизни не научилась, и старые раны кровоточат слаще, чем любая новая боль. Я отодвигаю тяжёлый стул, вставленный под ручку, поворачиваю ключ в замочной скважине, приоткрываю дверь и заглядываю в щель, где коридор тянется в обе стороны, поглощённый непроглядным мраком, и в нём нет ничего, кроме зыбких теней и устойчивого, въедливого запаха лекарств, лаванды и скрытой порчи.

Но рыдания не умолкают, теперь они звучат ещё громче, доносясь отовсюду и ниоткуда одновременно, словно плачет сам дом, его древние камни, его заплёванные подвалы и заколоченные чердаки, и этот звук наполняет пространство, становясь осязаемым и удушающим. У меня перехватывает дыхание, и я выдыхаю его шёпотом, в котором звучит непростительная слабость:

— Эдвард?

Всхлипывания резко обрываются, сменяясь смешком, который тут же перерастает в полномасштабный, неконтролируемый хохот — лихорадочный, надрывистый, безумный, как будто человек только что вырвался на свободу из самой глубины психушки, где стены обиты войлоком, а двери не имеют ручек с внутренней стороны. Ужас, острый и бездонный, пронзает меня, леденя кровь в жилах, и я с силой захлопываю дверь, с диким, животным страхом поворачивая ключ в замке, и мои руки дрожат так сильно, что стальной стержень выскальзывает из пальцев, звеня о плитку пола.

Чёрт возьми, чёрт возьми, я схожу с ума — слишком много стресса, слишком много страха, слишком много ночей, когда я сплю с открытым глазом, и мой мозг, наконец, раскалывается по швам под невыносимым давлением, рождая чудовищ из теней и отголосков.

Я забираюсь обратно в кровать с балдахином, которая