Замочная скважина - Джиджи Стикс

кажется мне и ловушкой, и саркофагом, и натягиваю тяжёлое, как свинец, одеяло на голову, как будто мне снова пять лет, и я пытаюсь спрятаться от демонов, шуршащих под кроватью и скребущихся в стенах. Только на этот раз монстры не воображаемые — они носят дорогие костюмы, пахнут дорогим табаком и обещают спасение, которое оборачивается новой клеткой. Мне требуется целая вечность, чтобы погрузиться в беспокойный, прерывистый сон, и ещё больше времени, чтобы утром разобраться в своём замешательстве, которое висит на мне, как влажный саван.

На следующее утро я снова погружаюсь в рутину, играя роль немой и невидимой прислуги, чьи мысли не имеют никакого значения. Как я и предполагала, гостиная представляет собой поле после битвы, усыпанное хрустальными осколками бокалов и пеплом сигар, но и кухня тоже напоминает баррикады — розововолосая женщина, должно быть, снимала вакханалию для своих похотливых подписчиков, потому что она оставила после себя кучу профессионального оборудования, проводов и неестественно яркий свет, режущий глаза.

Пока я разбираю этот хаос, решая, что можно безжалостно выбросить, а что придётся отмывать, мой взгляд падает на едва уловимое движение за окном кухни, выходящим в запущенный сад. Между древними, скрюченными стволами платанов на краю лужайки мелькает тёмная, сгорбленная фигура — он слишком далеко, чтобы разглядеть черты, но в его движениях сквозит какая-то нечеловеческая целеустремлённость, прямохождение, лишённое естественной плавности. Я моргаю, стирая усталость с век, и он исчезает, растворяясь в густой зелени, как дым, как мираж, рождённый усталостью и паранойей. По спине, от копчика до затылка, пробегает ледяной, скребущий холодок, заставляя мурашки покрыть кожу. Кто это был, чёрт возьми? Призрак Торнфилда или ещё один живой обитатель этого дома сумасшедших?

К полудню, когда солнце стоит в зените и давит своей тяжёлой, золотой жарой, я выношу на серебряном подносе, холодном на ощупь, бокалы с мятными джулепами на террасу, где Бланш и её свита бездельничают в плетёных креслах, как перекормленные, изнеженные домашние кошки, только что растерзавшие птицу. Рочестера нигде не видно, и это к лучшему — мне всё равно, что с ним, он уже доказал, что его обещания стоят дешевле пыли, и в любом случае он не защитит меня, когда это будет нужно, предпочтя сохранить лицо и кошелёк.

Я расставляю бокалы с притворной почтительностью, не поднимая головы и не раскрывая рта, будучи просто невидимой помощью в этой невидимой, но оттого не менее грязной работе, частью интерьера, которой можно пользоваться и которую не замечают.

— Эдвард так отчаянно хотел на мне жениться, что подписал брачный договор, даже не утрудившись его прочитать, — мурлычет Бланш, обращаясь к блондинке с пустым взглядом, сидящей рядом. — Бедняжка согласился бы на что угодно, даже отдать душу, лишь бы я надела это кольцо. Мой адвокат говорит, что именно так можно понять, что мужчина по-настоящему влюблён — когда он слеп и глух ко всему, кроме твоего присутствия.

Моё тело замирает на месте, будто влитое в камень, а воздух я втягиваю в лёгкие сквозь стиснутые зубы, короткими, болезненными рывками.

Он подписал его.

На самом деле поставил свою размашистую, уверенную подпись под документом, который одним росчерком пера лишает его всего состояния, всей собственности, всего, что у него есть, если он посмеет изменить. Это значит, что все те ночи, все те шёпоты в темноте, все клятвы, которые он вбивал в мою кожу поцелуями и укусами, были ложью, красивой обёрткой для гнили. Я для него всего лишь горячее, живое тело, которое можно использовать, пока он изображает идеального, сломленного горем жениха, игрушку для утех, которую выбрасывают, когда надоедает или когда она становится опасной.

— Умно с их стороны было включить пункт об измене, причём с такой жёсткой формулировкой, — говорит розоволосая женщина, кивая с видом знатока, и её тонкий каблучок постукивает по каменной плитке. Бланш издаёт короткий, звонкий, как удар хрусталя, хихиканье, и этот звук режет меня изнутри, как тупой нож, разрывая плоть и оставляя рваные, болючие края.

— Меня это не волнует, — парирует она, — Эдвард клянётся, что я единственная женщина, которая помогает ему забыть о его… горе, о той потере. — она делает театральную паузу, давая нам всем проникнуться глубиной её будущей жертвы.

Перед глазами у меня всё расплывается, мир теряет чёткость, превращаясь в акварельное пятно из зелени, золота и ядовито-розового. Поднос дрожит в моих влажных от конденсата ладонях, и я, теряя последние остатки самообладания, быстро отхожу от патио, унося с собой пустоту, которая разверзлась у меня внутри. Правда открывается мне с предельной, жестокой ясностью: если он так легко, так бездумно подписал этот кабальный договор, значит, он всё это время водил меня за нос, играл в сложную, изощрённую игру, где я была и пешкой, и призом, и глупой зрительницей, верящей в спектакль.

Всё как в то проклятое, запачканное пылью утро одиннадцать лет назад, когда мама, не глядя мне в глаза, запихнула меня в это жёсткое, пахнущее нафталином свадебное платье, утыканное жемчугом, и сказала, что пришло моё время, что так надо, что я должна. Папа, стоя в дверях и избегая моего взгляда, бубнил, что мне повезло — Мэтью, старый, сморщенный, как червяк, вдовец из соседней фермы, хотел такую грешницу, как я, чтобы «образумить и направить на путь истинный». Мама, уже уходя, утешала меня шёпотом, что он кроткий, слабый, богобоязненный человек, которому нужна сильная жена, чтобы помогать с детьми и хозяйством, что это шанс. Если бы я знала тогда, что этот «богобоязненный» ублюдок окажется жестоким, извращённым насильником, для которого боль жены — лучший афродизиак, я бы сбежала в ту же секунду, как они оставили меня одну, перерезав простыни и спустившись по ним из окна, даже если бы разбилась насмерть.

После того, как меня предали два человека, которые должны были любить меня больше всего на свете, чья кровь текла в моих жилах, мне следовало бы стать черствой, как камень, и умной, как змея, и не доверять больше никому, а уж темнее не Рочестеру с его дьявольским обаянием и глазами, полными бури.

Обещания ничего не значат, когда на кону стоят деньги, земля, власть и положение в этом прогнившем насквозь обществе — мужчины говорят всё, что угодно, все те сладкие слова, которые хочется услышать, лишь бы получить желаемое, а потом показывают своё истинное, хищное лицо, когда уже слишком поздно что-либо изменить,