Ты всё равно станешь моей - Злата Соккол

В метро жарко и душно, от толчеи и гула голова раскалывается только сильнее. Стискиваю зубы — делать нечего: сначала пары, потом смена в кофейне, потом уже отдых и всё прочее... Иначе будут последствия, так что придется выжимать себя, как лимон.

Университет встречает толпой студентов и гулким эхом коридоров. Иду к аудитории, еле переставляя ноги. А когда уже почти подхожу... Вижу его.

В стильной толстовке и белых брюках, с дорогущими часами на запястье...

Ермолов стоит, вальяжно прислонившись к стене. Никого и ничего вокруг не замечает, пролистывает что-то в смарфтоне. Высокий, красивый до одури, со светло-пепельными волосами на лбу. Вокруг, у подоконников и диванчиков, пряча улыбки и перешептываясь, толпятся девушки. То и дело бросают на него восторженные взгляды, краснеют и хихикают. И он их тоже не замечает. Вообще никого.

Но он словно слышит мои шаги... Неожиданно поднимает взгляд и видит меня. В секунду отталкивается от стены и идет напролом, рассекая толпу. Все глаза мгновенно прилипают к нам. Тишина становится звенящей, почти осязаемой, и я неосознанно ёжусь...

Рома останавливается в полушаге. От него пахнет его терпким одеколном, от аромата которого моё сердце начинает биться быстрее... Его зеленые глаза кажутся мне слишком темными, а сам он — донельзя мрачным.

— Ты вчера была с Милошем, — рубит он без предисловий.

Его слова звучат, как приговор. Настолько жестко и холодно, что я дёргаюсь. И тут же меня обжигает гнев.

Ладони сжимаются в кулаки, горло на миг перехватывает. Отвечаю на автомате, пряча дрожь в голосе за шипением:

— Тебя это не касается. Даже если он меня просто подвез.

Уголок его рта дергается в ледяной усмешке, обнажая вспышку гнева. Ермолов подходит ещё ближе — куда там, ближе некуда.

— Он тебе подарил букет, — его голос становится тише, но резче. — И ты его взяла.

— Да даже если и букет подарил, — выдавливаю я, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Тебя ЭТО не касается, Ермолов. Я уже сказала тебе — ты достал со своей непонятной ревностью!

Он резко прочесывает пепельно-русые волосы пятерней и, качнув головой, сжимает губы. В его глазах мелькает что-то дикое.

— Ты думаешь, что я шутки шучу? И при чем тут ревность? — он почти рычит, понижая голос, но от этого его слова кажутся только громче. — Я тебе уже говорил, что тебе стоит держаться от моего брата подальше. Он не благотворитель и не друг. Он отбитый придурок и козёл. Садиться к нему в машину или брать от него что-либо — верх идиотизма. Как ты не можешь понять, что он не тот, за кого себя выставляет?!

Ермолов замолкает. Его взгляд буравит меня, изучая каждую черточку моего лица. Чувствую, как меня снова начинает вести — голова кружится, в виске скребётся сверядщая боль.

— Хорошо. Спасибо за откровение, — спуская на тормозах, говорю я, лишь бы уйти побыстрее и не продолжать этот разговор. — Если на этом всё...

— Нихрена не всё на этом, Одинцова, — припечатывает Ермолов, и потом вдруг говорит четко, без колебаний, глядя прямо мне в глаза, говорит: — И да, признаю, не только беспокоюсь за тебя, я ревную. Не только к Милошу, ко всем м*дакам вообще.

— Что ты несёшь? — сдавленно шепчу я, не помня себя от ошеломления.

— И я хочу, чтобы ты была моей девушкой.

Мир сужается до точки. До его лица. До этого признания, которое висит в воздухе, как электрический разряд.

В ушах звенит. Я слышу подавленные ахи, шепот вокруг. Все смотрят. Все всё слышат.

А у меня кружится голова. От чёртовой простуды, от его слов, от этого взгляда. Чувствую, что едва стою на ногах.

30

Мира

Силы возвращаются одним махом, когда слышу приближающиеся шаги и перед аудиторией появляется преподаватель.

— Доброе утро, заходим, — скрипит Синяев, затем бросает в нашу с Ермоловым сторону странный взгляд и, поправив круглые очки, добавляет: — Поторапливаемся.

Эти слова действуют как удар хлыста.

Делаю шаг назад, отдаляясь от Ромы, от его безумных слов... Этих... Слов... Прикрываю глаза, едва удерживаясь от слёз.

Что он вообще делает? На меня и так из-за него едва пальцем уже не показывают...

— Если не прекратишь свои дебильные шутки, — говорю я, и слышу, как хрипло звучит мой голос. — Я с тобой вообще перестану разговаривать, Ермолов...

Разворачиваюсь, чтобы уйти. Но его рука молниеносно ловит мою.

Сильные пальцы обхватывают мое запястье — крепко, но не грубо. Они горячие, как и его дыхание, касающееся меня, когда он делает шаг ко мне и наклоняется.

— Это не шутки, — произносит он так, что слышу только я. Мою шею опаляет его шёпот, по плечам проходит крупная дрожь. Ермолов разворачивает меня к себе одним движением и припечатывает мрачным взглядом зеленых глаз. — Я серьезно, ясно? Не могу без тебя, Одинцова... Чёрт, да как ты не понимаешь, что я не гоню тебе?..

Внутри все мгновенно тает и закипает одновременно. Будто меня сначала окатывает ледяной водой, а следом заливает расплавленным свинцом.

Этот безумно красивый мажор, для которого не проблема влюбить себя любую из девушек... И я — серая мышка. Обычная девушка из мира, где считают копейки до стипендии.

— Мира, — снова обжигая шёпотом, зовёт он.

На этот раз притягивает меня к себе и заключает в свои горячие, сильные руки моё трепещущее тело. Склоняется и проводит губами по скуле, прикрывает глаза и делает глубокий вдох.

Смотрит на меня чуть затуманенным взором, по которому я понимаю, что он и правда не шутит...

— Пойми ты, это правда... У меня крышу рвёт от тебя.

Сердце бешено колотится, угрожая выпрыгнуть из груди. Слабость накатывает новой волной. Но я сжимаю зубы. Нет, я не дам слабину. Не могу себе этого позволить.

— Значит, поставишь новую, — бросаю сквозь зузы, с силой вырываюсь, разворачиваюсь и на всех скоростях вбегаю в аудиторию.

Не помню даже, как добираюсь до места...

Падаю за стол, стараясь не обращать внимания на взгляды, обращенные в мою сторону. Просто сижу, не в силах даже толком сосредоточиться..

Это признание Ермолова... Господи. Закрываю глаза от бессилия и накатывающий слабости. Эти слова... ЕГО слова, Ромы Ермолова, для меня... Разве в это можно поверить?..

С завистью и любопытством перешептываются мои одногруппницы, но я стараюсь отгородиться от всего мира. Закрываю лицо руками, упираюсь локтями в холодную столешницу. Веки плотно сжаты, но под ними мелькают его глаза, звучат его