Подонки «Найди и возьми» - Кейт Блейз

— Заткнись, — выдохнул Хантер.

— Что? — Грэм приподнял бровь, изображая удивление. — Ты не хочешь слышать об этом? Нет уж, давай поговорим, раз уж ты такой смелый стал после пары бокалов.

Он поставил бокал на столик, подался вперёд.

— Твоя мать — дешёвая сука, которая раздвигала ноги перед каждым, у кого в штанах было что-то большее, чем мой мизинец. Пока я мотался по командировкам, пахал как проклятый, чтобы у неё были эти долбаные бриллианты, она трахалась с каким-то адвокатом. С обычным вонючим законником по уголовным делам. Он специализировался на таких же ублюдках, как я, и, выгораживая их, делал деньги. И ты — результат этого. Ублюдок, которого я пригрел на своей шее из жалости.

Хантер смотрел на него. Внутри всё закипало, но он продолжал слушать.

— Думаешь, я не знал? — Грэм усмехнулся, глядя на сына с холодным презрением. — Я с первого дня знал, что ты не мой. Но знаешь, что самое смешное? Твоего папашу я нашёл. Через пару месяцев после того, как он трахнул мою жену в последний раз. Проследил за ним, выследил, как дичь.

Грэм сделал паузу, смакуя каждое слово. От него разило виски и злобой — приторно-сладкой, застарелой.

— Только он не учёл одного — я всегда довожу дела до конца. Я его в канаву выкинул, Хантер. Прямо в ту, где он валялся после того, как я ему глотку перерезал. Гниёт где-то на свалке, если вообще не сожгли. Так что даже если ты захочешь найти своего папашу — искать нечего. Одни черви остались. Юрист херов.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинец.

Хантер поднялся. Медленно, очень медленно.

— Сядь, — приказал Грэм.

— Пошёл ты на хуй, старый ублюдок.

Грэм встал. Один шаг, второй — и вот он уже перед сыном, нависая, как всегда. От него разило перегаром, слюна летела с каждым словом.

— Тряпка, — выплюнул он. — Ничтожество. Ты даже ударить меня не смеешь. Потому что знаешь — без меня ты ноль. Без моих денег, без моего имени ты сдохнешь в канаве, как твой папаша-адвокатишка. Яблоко от яблони недалеко падает.

Хантер смотрел на него. Сжимал кулаки. Внутри всё кричало.

— Ну давай, — усмехнулся Грэм, разворачиваясь для удара. — Докажи, что ты мужик. Ударь меня. Покажи, что в тебе есть хоть капля того, что я мог бы считать своим? У тебя же был хороший учитель — Я!

И Хантер ударил.

Кулак врезался в челюсть отца с глухим, сочным звуком. Грэм пошатнулся, но устоял. Провёл рукой по разбитой губе, посмотрел на кровь на пальцах. И вдруг засмеялся — жутко, с присвистом.

— Молодец, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Впервые за двадцать лет ты хоть на что-то сгодился.

И тут же, без замаха, врезал Хантеру в ответ — со всей силы, с наслаждением, вложив в удар всю многолетнюю ненависть.

Удар пришёлся в челюсть — сильный, профессиональный. Голова Хантера мотнулась, затылок с глухим стуком встретился с мраморным полом. В глазах взорвался фейерверк, перед ними поплыли чёрные точки. Боль — ослепительная, вышибающая дух — прокатилась по голове. Грэм стоял над ним, тяжело дыша.

— Вот так, — процедил он, вытирая разбитую губу. — Запомни это место, мусор. Пол. Где ты всегда был и где всегда будешь. Твой папаша в канаве сдох, и ты там же сдохнешь, когда я решу, что ты мне надоел. А теперь вали в свою комнату и не высовывайся, пока я не разрешу. И чтобы этой нищей шлюхи больше не было рядом с тобой.

Грэм развернулся и вышел, даже не взглянув на него.

Хантер лежал на холодном мраморе, глядя в потолок. Губа разбита, челюсть пульсировала болью, во рту вкус крови. Он слышал удаляющиеся шаги отца и тишину, которая снова заполнила дом.

И вдруг перед глазами мелькнуло — не видение, а память. Маленький мальчик, лет семи, лежит точно на этом же месте. Та же боль в челюсти, те же слёзы, которые он запрещает себе лить. Рядом проходит мать — в вечернем платье, с бокалом, даже не взглянув. Ей всё равно. Всегда было всё равно.

«Сколько можно? — пронеслось в голове. — Сколько раз я буду здесь лежать?»

Он сжал кулаки — разбитые костяшки отозвались острой болью. И эта боль помогла подняться.

Медленно, опираясь на стену, он встал на ноги. Посмотрел на своё отражение в зеркале холла — разбитый, пьяный, уничтоженный.

«Ублюдок, — повторил он про себя. — Мусор. Ничтожество. Тряпка».

И вдруг усмехнулся. Эти слова были не про него. Они были про Грэма — про человека, который всю жизнь ненавидел себя так сильно, что вынужден был ненавидеть всех вокруг.

— Хватит, — сказал он вслух. — Хватит, блядь. Начало уже положено!

Он пошёл наверх. Не шатаясь — ровно, твёрдо. Каждый шаг отдавался болью в челюсти, но он не останавливался. Он не останется их жертвой. Не будет мальчиком, лежащим на полу. Всё, что происходило до этого момента — было подготовкой. Унижения, побои, ненависть — они выковали из него не жертву, а оружие.

Вошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Посмотрел на гитару на стене, на идеально заправленную кровать, на этот стерильный, мёртвый интерьер, который никогда не был его домом.

И вдруг замахнулся и со всей силы врезал кулаком в стену.

Гипс треснул, кулак взорвался болью, но он не остановился. Ударил снова. И снова. Пока костяшки не превратились в кровавое месиво, а на стене не появилась глубокая вмятина.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на свою работу. Боль отрезвляла. Помогала думать.

«Больше никогда он не посмеет тронуть меня... Больше нечему сдерживать меня!..

И всё, что я хочу, теперь будет моим».

Мысль пришла откуда-то изнутри — холодная, ясная, нерушимая.

Он оставит надежду, что отец изменится, что мать заметит, что мир станет справедливым. Он понял всё: кем он был, кем стал.

Он возьмёт сам.

Всё.

Деньги. Власть. Уважение. И её.

Лив...

Она смотрела на него сегодня с такой ненавистью, с такой болью, что это прожгло его насквозь. Но где-то в этом взгляде таилось что-то ещё. То, что она пыталась скрыть. То, что она отрицала.

Она хотела его не меньше, чем он её.

И он добьётся, чтобы она это признала.